[{{mminutes}}:{{sseconds}}] X
Пользователь приглашает вас присоединиться к открытой игре игре с друзьями .
"Город смерти" - Даррен О'Шонесси
(0)       Использует 1 человек

Комментарии

Ни одного комментария.
Написать тут
Описание:
machu picchu
Автор:
anna_gar
Создан:
18 августа 2017 в 15:45
Публичный:
Да
Тип словаря:
Тексты
Цельные тексты, разделяемые пустой строкой (единственный текст на словарь также допускается).
Информация:
Это — Город. Город, в который попадают, чтобы остаться навсегда. Либо — мертвыми, которых никто и никогда не станет искать, либо — живыми. Живыми игрушками в руках тайного и безжалостного властелина — Кардинала. Город, в котором убийцы не имеют ни прошлого, ни души. Ибо нет и не может быть души у созданных из ничего `айуамарка`, совершающих положенное им и опять в ничто уходящих. Это — Город. Город преступления и насилия. Город кровавого колдовства, пришедшего из темных, незапамятных времен. Город, который сам — убийца, айуамарка.
Содержание:
1 В 1911 году американский археолог Хайрем Бингем обнаружил на заоблачных высокогорьях Перуанских Анд заброшенный город. Город был построен в пятнадцатом веке, а затем, во времена испанского завоевания, покинут. — Назывался он «Мачу-Пикчу». По сей день Мачу-Пикчу ставит перед нами неразрешимые загадки. Никто не в силах объяснить, как неграмотный народ, не знавший ни колеса, ни шкива, ни лошадей, смог возвести столь поразительные архитектурные сооружения высоко в горах, где из-за разреженного воздуха самая легкая работа превращается в настоящее мучение — а ведь таинственным строителям пришлось долбить камни. На стройке наверняка трудилась целая армия рабочих — но чем их кормили, как обеспечивали их быт в этой дикой местности?
2 Зачем был построен город, тоже никто не знает. Возможно, он служил летней резиденцией правителей, живших неподалеку, в Куско? Или святилищем, где жрецы-виллаки совершали жертвоприношения? Или просто памятником в честь солнца, которому поклонялись инки? Однако и технические проблемы, и вопрос о предназначении Мачу-Пикчу не идут ни в какое сравнение с его величайшей загадкой. Не один и не два десятка лет пытливые умы бьются над головоломкой: почему, потратив столько усилий на создание одного из самых диковинных городов мира, инки покинули Мачу-Пикчу всего через полвека? Что вынудило их бежать из этого заоблачного рая? И куда они делись?
3 * * * Ватана окинул взглядом живописные горные теснины, простирающиеся внизу. И подумал: «Как же я могу уйти отсюда? Как покинуть прекраснейший уголок земли, вознесенный высоко над миром, над людьми, над их мелочной суетой? Нет, лучше прыгнуть в эту глубокую пропасть, грудью на скалы, чем бросить город, доставшийся нам такой дорогой ценой». Глубоко вздохнув, он начал подниматься к вершине. Плохие времена пришли, смутные времена. Все пошло совсем не так, как следовало бы. Его народ — инки — потом и кровью добились мира и покоя на своих землях. Все началось с того, что предки Ватаны подверглись нападению соседей. Обороняясь, они поневоле выучились воевать и вскоре, одержав верх над врагами, захватили их обширные земли. Своими подданными они правили справедлива и мудро. Инки не поддались соблазнам роскоши и алчности, не забыли, за что боролись. Был заложен фундамент великолепной, блестящей империи, империи, которой не будет конца и края, империи, которой предназначено существовать вечно. Но инкам не суждено было долго наслаждаться своим расцветом — вскоре возникла новая угроза, угроза, против которой ничего не мог поделать даже могущественный Ватана. Новые люди вступили на их землю, люди с бледными лицами и бесцветными душами, люди с иными богами, невиданными ручными животными и беспощадно разящим оружием. Люди, рожденные тьмой. Как сынам солнца побороть силы тьмы? На этот вопрос никто не знал ответа — вот почему у Ватаны было так плохо на душе.
4 А между тем вокруг него жители Мачу-Пикчу с таким видом, точно нет на свете ни зла, ни горя, занимались своими обыденными делами. Жизнь в горах нелегка. Воду и продукты доставляли снизу, из далеких долин; что ни день, приходилось разбираться с очередными неприятностями. И все-таки главное здание достроено. Эти проклятые камни сжили со свету двоих предшественников Ватаны и чуть не свели с ума его самого. Денно и нощно потеешь, совещаешься с другими строителями, строишь планы, творишь... И что же — все впустую? И что же — после всех этих трудов им даже не будет позволено перевести дух и полюбоваться красотой своего творения? Дурные предчувствия жгли его сердце.
5 Ватане встретился один из учителей — старик, иссушенный годами и разреженным горным воздухом. Голос старика звучат слабо-слабо, и дети вплотную сгрудились вокруг него, чтобы расслышать слова. Ватана знал этого учителя. То был солнечный архитектор, он проектировал здания в соответствии с точками, куда в определенный момент года попадали лучи солнца. Много лет назад и Ватана сидел у ног этого человека, как сидел у ног многих других учителей. Звание «солнцевязи» общины предполагало, что он обязан узнать и запомнить как можно больше о ее жизни, дабы уметь вникать практически во все. В былые времена, до переезда в Мачу-Пикчу, учитель имел собственное имя. И лишь непосредственный предшественник Ватаны изгнал со священной горы имена. Младшие поколения обитателей города были безымянны от рождения, а представителям старшего поколения пришлось расстаться со своими прозваниями. Ватана попытался вспомнить отринутое имя учителя — и не смог. Будь у него лишнее время, он попытался бы напрячь память, но у Ватаны имелись дела поважнее.
6 В эту пору года город был погружен в тишину. Когда потеплеет, лучшие семейства Куско поднимутся по крутым горным тропам, чтобы наслаждаться свежим летним воздухом, сияющим солнцем, голосами богов. Они притащат с собой детей, слуг и имена, и на какое-то время улицы города огласятся чуждыми звуками. Но до этого еще далеко. Пока в городе находятся лишь его постоянные жители: Ватана, виллаки, их помощники, ученики и слуги. Платформа вокруг «инти ватаны» была пуста. Обычно в час, когда боги солнца подавали голос, на ней собиралась толпа. Но сегодня Ватана приказал никого сюда не допускать. Настало время принимать решения, и он не хотел отвлекаться. Он выслушал свой народ, узнал, что говорят его умы и сердца. Теперь пришел момент выслушать богов — и себя самого.
7 По краю круглой площадки на каменных тронах, украшенных филигранной резьбой, восседали тела предыдущих Ватан. После смерти он присоединится к ним, и круг мертвецов станет на одно тело теснее. Размеры круга были тщательно вычислены его предками, чтобы точно спланировать площадки. Эту, в Мачу-Пикчу, выстроили по подобию более ранней, что в Куско. Однажды наступит день, когда в круг больше нельзя будет втиснуть ни одного нового тела, когда Ватаны сомкнутся плечом к плечу; то будет последний день империи, последний день виллаков, день, когда рухнет все. Измерив на глазок широкие прогалы между своими предшественниками, Ватана с некоторым удовольствием хмыкнул. Что бы ни ожидало Мачу-Пикчу и их самих в ближайшем будущем, о конце света можно не беспокоиться еще много-много лет.
8 Обернувшись к стоячему камню — «инти ватане», солнце-вязи, столбу, к которому само собой привязывается солнце, — он увидел, что слепой жрец уже здесь. Отослав знаком своих слуг, слепец вошел в круг. Для виллака он был очень молод. Впрочем, его точный возраст установить было сложно — кожа слепых жрецов отличалась неестественной бледностью. Ватана мрачно кивнул. Жрец рассеянно шмыгнул носом — дал понять, что заметил правителя. Ватана ничего не мог с собой поделать — всякий раз, когда он приближался к одному из этих зловещих жрецов, у него под ложечкой точно змеиное гнездо просыпалось. Ватана причислял себя к виллакам — но знал, что считается одним из них лишь по особой договоренности, как и все Ватаны до него и после него. По-настоящему к клану принадлежали лишь те, чей род восходил к «времени-когда-еще-не-было-слов», те, чья кожа была бледна, а глаза — пусты. Несмотря на все свое могущество, Ватана был для них лишь немногим выше слуги и зависел от их капризов не меньше, чем простые инки. — Заговорит ли солнце сегодня? — спросил Ватана. — Солнце заговорит, — отвечал жрец.
9 То был нелепый, ненужный ритуал, но им никогда не пренебрегали. Если верить легендам, как-то раз один много возомнивший о себе Ватана задал другой, самолично придуманный вопрос. Скрюченное тело на крайнем слева от нынешнего Ватаны троне служило наглядным напоминанием о том, чем кончаются такие выходки. Двигаясь ловко и уверенно, виллак забрался на плоскую каменную верхушку «инти ватаны». Скорее всего камень не играл никакой особенной роли. Один учитель Ватаны — один из многочисленных учителей истории, которыми был богат их народ — рассказывал ему о временах, когда жрецы беседовали с солнцем, стоя просто на земле, на ровном месте. Камень ввели в церемонию недавно, чтобы — как считал Ватана — подчеркнуть превосходство жрецов над другими людьми. Слепцы в большинстве своем были невысоки ростом, но любой стоящий на камне, будь он распоследний коротышка, по сравнению с людьми на площадке выглядел великаном.
10 Виллак широко распростер руки и откинул голову назад, уставив свои затянутые бельмами, незрячие глаза на пылающее солнце. Ватана приблизился к камню на шаг, затем опустился на колени. Вслушался в непонятные слова, обращаемые жрецом к солнцу. Ощутил, как встали дыбом волосы на затылке. Спустя мгновение начался дождь. Ватана так и не смог привыкнуть к божьему дождю, к регулярным рядам его одинаковых, неизменных по толщине струй, всегда орошающих один и тот же островок посреди платформы. Иногда Ватане чудилось, будто в звоне капель о камень слышатся мелодичные голоса богов, но он знал: это лишь греза, ибо истинный смысл небесного ливня доступен только избранным, только виллакам.
11 Жрец надолго застыл, как каменный истукан. Затем медленно опустил голову на грудь. Ватана увидел: глаза жреца из белых бездонных дыр превратились в сумрачные шары, внутри которых сияли цветные огоньки и мудрость солнечных богов. — Вначале мы жили в долинах, — проговорил виллак зловещим, гортанным голосом. — Мы обрабатывали землю, поклонялись богам и жили мирно. Другие, увидев нас, позавидовали нашему неразрывному единству с природой. Они напали на нас и попытались стереть нас с лица земли. Они хотели украсть наши знания, наши орудия, нашу мудрость.
12 Чтобы защитить наш образ жизни, мы научились воевать. Сорвав планы врагов, которых мы знали, мы обратились к богам и увидели в будущем других врагов. Чтобы упредить их атаку, мы нанесли удар первыми. Наши Ватаны обучили военачальников, которые повели небольшие, но сильные армии на север и юг, покоряя всех на своем пути. Со временем мы завладели всеми землями, какими хотели, — их было достаточно, чтобы обеспечить долгое и безбедное существование нашей империи. В знак нашего могущества мы построили этот город в небесах, чтобы быть ближе к богам солнца, чтобы лучше слышать их слова, чтобы говорить с ними.
13 Это прогневало богов. — Услышав обвинение, Ватана нервно дернулся, хотя отлично знал, что решение строить город на горных вершинах исходило от самих виллаков. — Они присмотрелись к нам — и нашли нас тщеславными, слишком гордыми. Нам полагалось бы вести себя достойно — ведь мы их любимые дети. В наказание за грехи они наслали на нас белого человека, который разрушит все, что мы построили. — Белый человек... Ему такое по плечу? — Обычно Ватана хранил молчание, когда говорили боги, но сегодня не сдержался. Есть вопросы, на которые непременно нужно добиться ответа. — Белые люди в таком же близком родстве с тьмой, как мы — со светом, — продолжал виллак. — Мы воюем, чтобы установить мир, а они — чтобы умножать зло. Мы взяли столько, сколько нам достаточно, и успокоились; они же не знают удержу, гребут обеими руками, жаждут всего, на что упадет их взгляд. Если бы мы сохранили верность нашим богам, они отвели бы глаза белому человеку; он никогда не нашел бы дорогу в море-океане. Но он уже здесь — и он больше не уйдет.
14 — А если мы дадим ему отпор? — спросил Ватана. — На стороне белого человека воюют силы тьмы, — прозвучало в ответ. — Чтобы победить его, нам пришлось бы сдружиться с ночью. Его оружие сделано из твердого серого камня; оно убивает на расстоянии. Он ездит верхом на животном, которое бегает быстрее человека. Он может плавать по морю и за несколько дней поспевает из одного конца нашей империи в другой. — Но если убить их вождей... — задумался Ватана. — Без толку, — презрительно скривился слепец. — Белые люди передают свое знание не словами. Свою мудрость они не вверяют головам учителей. Все, что они знают, они хранят в виде странных рисунков. — Не понимаю, — сознался Ватана.
15 — Вообрази, что ты можешь собрать все познания всего Мачу-Пикчу и спрятать в этом камне, в «инти-ватане», — пояснил жрец. — Если после этого ты перебьешь всех учителей в городе, ничего не изменится. Их знание будет жить в камне, и любой, кто пожелает, сможет вновь пробудить его. Белые люди не похожи на нас, — продолжал виллак. — Они не хранят знания в себе. Они держат их вне своих тел, и эти знания нельзя ни добыть, ни уничтожить. Пока жив хоть один белый человек, жива и их сила. Мы не можем ничего против них сделать. Мы не можем их победить. Чтобы истребить их племя, нам пришлось бы перебить всех белых людей до последнего человека, а это невозможно.
16 Ватана мрачно кивнул. Хотя никто еще не описывал ему состояние дел в таких резких выражениях, слухи о белых людях уже ходили — и они подтверждали слова жреца. — Так что же нам делать? — спросил он. — Уходить, — отвечал жрец. — Уйти из Мачу-Пикчу? — переспросил Ватана, раненный в самое сердце. — Да, из Мачу-Пикчу, — заявил жрец. — И вообще уйти за пределы империи. Мы должны показать богам, что смирились. Показать, что мы заслуживаем их милосердия. Мы должны покинуть эти благодатные места и наш народ, чтобы построить новый город, город, который не вызовет у белого человека кровожадной зависти. — А что, если я откажусь уйти? — спросил Ватана.
17 Виллак нехорошо ухмыльнулся. — Ты солнцевязь общины, — проскрипел он. — Как этот камень притягивает голоса богов, так и ты притягиваешь доверие людей Мачу-Пикчу. Они идут туда, куда ты их ведешь. Если ты решишь остаться, они останутся с тобой. Но этот путь ведет к смерти. К твоей смерти, к нашей смерти, к смерти империи. Обдумав слова жреца, Ватана со вздохом встал. — Когда надо уходить? — спросил он. — Если с восходом солнца боги застанут нас здесь, они разгневаются и вообще перестанут нам помогать, — раздался ответ.
18 Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Веки жреца опустились, по его лицу пробежала гримаса боли. Он вновь распахнул глаза — глаза, опять затянувшиеся белыми бельмами. Сходя с камня, жрец чуть не оступился. Ватана поддержал его. — Какие советы соизволили дать вам боги? — спросил виллак. После разговоров с богами у жрецов всегда помрачался рассудок. Позднее слепец вспомнит суть разговора, но в этот миг его голова была так же пуста, как и глаза. — Они сказали, что мы должны уйти, — ответил Ватана. — Так я и думал, — хмыкнул виллак. — Многие сомневались, но я знал: так случится. Зря только забирались сюда, на горные вершины. Когда уходим? — Сегодня в ночь, — ответил Ватана. — Так скоро? — удивился жрец. — Разве нельзя чуть погодить, а то...
19 — Любой, кого боги застанут здесь завтра, будет проклят и наказан, — прервал его Ватана. — Так изрекли твои собственные уста. Я уйду, как только сядет солнце. А ты как хочешь — иди со мной или останься. На этом Ватана расстался со жрецом. Ему полагалось присутствовать при обрядах до конца, но Ватане обрыдли виллаки и их ритуалы. Это из-за жрецов пришли белые люди. Это жрецы настояли на строительстве города в горах, это они потребовали особого поселения в угоду своему нелюдскому племени. Если бы не слепцы, все шло бы, как заведено, и империя стояла бы непоколебимо. Ватана торопливо спустился с площадки в город, чтобы оповестить людей. Его народ опечалится, но последует за ним. Даже распоследний дурак не решится ослушаться Ватаны — это ведь все равно что ослушаться самих богов.
20 Проходя по каменному козырьку, нависающему над пропастью, Ватана задержался, чтобы в последний раз взглянуть на горы, ставшие ему родным домом. Он чувствовал пятками, как бьется сердце мира, его кожа чуяла все, что происходит внизу: каждый робкий шаг, каждый детский крик, каждый вздох всякого утомленного труженика. Эти звуки были ему знакомы, но сейчас, вслушавшись, он различил новые шумы: руки, которые, хлопая в ладоши, вызывали гром; камни, что с воем разрывали небо и, падая, разбивали мир вдребезги; доносились странные голоса; особое цоканье копыт — звери белого человека носят обувь; резкий стук — серые камни ударялись друг об друга, высекая искры; а вслед за этими ударами другой, глухой звук камня, пробивающего окровавленное человеческое тело.
21 Обливаясь холодным потом, Ватана попятился от обрыва со слезами на глазах и страхом в сердце. Той ночью, уводя своих людей из хрупкого великолепия горного города в грязный мир низин, навстречу смутному, туманному будущему, Ватана глядел прямо перед собой — и плакал о Ватанах, которые придут после него. Хватит ли на их долю покоя и красоты, которые были в его жизни? Увы, вряд ли. Как ни трудно было покинуть Мачу-Пикчу, по крайней мере он познал небо, побродил по колено в облаках, почувствовал своим телом прикосновения богов. Но что ожидает впереди его злосчастных преемников? Что, кроме борьбы, мук и боли?
22 — Сыновья. Мне жаль вас, — пробормотал он, в последний раз оглянувшись на город. — Какие радости вы найдете на этих пустошах? Ничего, только страдания и смерть. — Раздосадованно встряхнув головой, он повернулся спиной к стенам Мачу-Пикчу, упирающимся в небо, и повел свой народ на север, сквозь ночь, за пределы страны, в странные и чужие города и земли.
23 Cap huchuy росоу Если Кардинал щипал себя за задницу, на стенах города выступали синяки; если, выпятив щеки, он изо всех сил дул себе на грудь, заросшую настоящими волосяными дебрями, то деревья, качаясь, осыпали с веток листья; если он скрипел зубами, заводские станки, издав панический скрежет, переставали работать; если у него приключится понос, половину пригородов смоет в канализацию вместе с его экскрементами. Вот как тесна была их взаимосвязь. Кардинал — это город, а город — это Кардинал. Они были неразделимы. Настоящие сиамские близнецы с одной душой на двоих. Все мои мысли были только о нем. Тем временем за окнами вагона как-то вдруг возникли первые постройки, и поезд начал пробираться по извилистой колее между домиками предместий. Затем начались коттеджи на две семьи и заводы, а там и настоящие большие здания: небоскребы и церкви, офисные башни и административные комплексы. Одним глазком я успел взглянуть на «Парти-Централь»: этот сгусток чудовищной пышности мелькнул в прогале между двумя зданиями пониже, прежде чем те сдвинулись плечом к плечу... Так вот где он живет, спит и решает судьбы миллионов своих подданных, миллионов горожан. «Парти-Централь» — сердце города.
24 О Кардинале ходило примерно столько же историй и слухов, сколько было работавших на него полицейских и сенаторов. Что-то свое мог рассказать всякий, с кем ты знакомился в городе. Одни истории были диковинные, другие — кровавые, третьи — совершенно невероятные. Как-то раз Кардинал, сразившись с папой римским в шахматы, выиграл у него пару стран; а один президент сорок дней и ночей пролежал, распростершись, на ступенях «Парти-Централь», каясь, что прогневал Кардинала, и отказывался уйти, пока не получит позволения поцеловать зад великого человека (одни рассказчики утверждали, будто позволение было получено, другие — что нет); актрисы, певцы, прославленные телеведущие — все благоговели перед Кардиналом, ибо перед его мощью любая знаменитость беспомощнее самого заурядного и презренного из смертных.
25 История, пришедшая мне на ум в миг, когда поезд замедлил ход и перешел с одного пути на другой, была не самой впечатляющей, но зато глубокомысленной и занимательной; кроме того, в отличие от большинства мифов она явно случилась на самом деле. Однажды в город прибыл вестник с важным посланием от какого-то короля, принца или тому подобной шишки. Вестника провели на пятнадцатый этаж для личной встречи с Кардиналом. Учтите: то не был затянутый в кожу курьер-мотоциклист; то был уважаемый министр, член правительства, единодушно преданного его королевскому величеству, особо избранный посланник.
26 Итак, министр вошел и заговорил, по обычаю своей страны уставившись в пол. Спустя какое-то время он исподтишка поднял глаза на хозяина — и, шокированный, умолк. Нет-нет — Кардинал его слушал, но нельзя сказать, чтобы со всем вниманием, ибо в то же самое время какая-то проститутка делала ему минет. Когда посланец осекся, Кардинал поднял глаза, нахмурился и приказал ему продолжать. Министр продолжал, поминутно сбиваясь, заикаясь и косясь на нагую шлюху, что трудилась над членом Кардинала. Вскоре Кардинал, утомленный этим безмозглым мямлей, велел ему убираться. Тут посланец впал в амбицию и, забыв, с кем имеет дело, разразился гневной тирадой, высказав свое мнение о выходках Кардинала и объявив, что в жизни не подвергался такому унижению. Дескать, Кардинал — хуже самой грязной свиньи. Дескать, Кардинал еще пожалеет. Тут ручеек, истекающий из паха Кардинала, прекратил свой бег. Взревев, как бык, Кардинал вскочил с кресла, подбежал к посланцу, сгреб его за лацканы и выкинул из окна. Упав с пятнадцатиэтажной высоты, министр расплющил голову о холодный твердый бетон внизу.
27 А королю Кардинал послал письмо, советуя больше не присылать в эту местность дураков, и счет за уборку падали с тротуара — с просьбой оплатить. Почти все версии сходятся на том, что король выполнил требования Кардинала дословно. Вот такие истории слышишь в городе по двадцать раз на дню. Или чаще, если вечером шатаешься по барам. Куда ни сунься в этом городе, всюду наткнешься на отпечатки пальцев Кардинала. Город и Кардинал — два сапога пара. Инь и ян, джин и тоник — неразлучная чета.
28 * * * Дома и небо были серы, когда я вышел из поезда и оказался в объятиях города и хранителя его, Кардинала. Мне захотелось раствориться в потоке пассажиров, спешащих покинуть платформу, но я сдержался и несколько минут простоял на месте, пропуская приехавших в задних вагонах. Изображая собой одинокую скалу посреди пассажиропотока, я пытался сосредоточиться на деталях — запахах, звуках и очертаниях, голубях, носильщиках и чемоданах; но момент был слишком уж волнующий. Мои глаза, уши и нос буквально разрывались на части, спеша все осмотреть, все обнюхать, все услышать, ни на чем не останавливаясь надолго. Но из этой мешанины ощущений выделялось одно — вкусовое. Да, у этого города был свой вкус, и сильнее всего он ощущался здесь, в преддверии. Вкус дизельных выхлопов и кипящей смолы-живицы. Его горечь часа через два становилась даже приятна.
29 Когда из виду исчезли последние копуши, я решил, что пора двигать и мне. Мне нравилось приезжать в новые места, и я всегда старался в таких случаях-подольше задержаться на платформе, в нейтральной полосе между двумя мирами, но тут меня ждали дела, люди, с которыми предстояло повидаться, жизнь, которую предстояло начать с нуля. Подтянув сумку повыше на плече, я приказал моим ногам стронуться с места. Они обрадованно повиновались. У турникета никто не дежурил. Я остановился, огляделся по сторонам, держа билет в вытянутой руке, чтобы в мой самый первый день в городе меня не спутали с безбилетником. Наивный деревенский парень, я патологически уважал законы. Когда стало ясно, что строгие контролеры с неба сваливаться не собираются, я сунул билет в карман, решив сохранить его для будущих поколений как память о приезде, дорогую реликвию, вещественное доказательство, которое я буду показывать детям, говоря: «Да, был такой день; вот когда я приехал, вот когда я высек первые искры великого огня».
30 Покинув серый вокзал, я вышел в серые городские джунгли. В любой другой миг этот пейзаж нагнал бы на меня смертную тоску: сверху донизу все было монотонно-серо. Унылые здания, уставшие молить о новом слое краски, провисшее под тяжестью облаков небо, мрачные безликие трудяги, снующие мимо меня; автомобили, автобусы и такси, тонущие в собственных выхлопах — призраки на колесах, зловеще рассекающие сырой воздух, ожидающие ночи, когда можно будет хотя бы посверкать в лучах фонарей. Но для меня в тот день все было ярким, волнующим и новым. Город лежал передо мной, как холст — возьми его и, содрав прежний красочный слой, нарисуй свои мечты. Как поле — вспахай его и возделай. Как глина, из которой я однажды слеплю памятник себе. Каждому человеку следует хотя бы раз в жизни куда-нибудь эмигрировать — и увидеть мир как чистую сущность, как богатейший потенциал.
31 Я поискал глазами такси — но вместо него узрел чудо. Возможно, «чудо» — громко сказано, но это было весьма необычное явление, стоящее сотни торжественных встреч с красными ковровыми дорожками и сердечными рукопожатиями. Мое внимание привлекла толпа. На сером безжизненном фоне города эти люди выделялись, точно маяк в ночи: сгрудившись, они шумно переговаривались и тыкали в кого-то пальцами. Причина их возбуждения была мне видна даже со ступеней вокзала, но я решил подойти поближе и рассмотреть все получше... да и побыть среди людей было бы неплохо.
32 «Чудом» был дождь. Локальный очаг дождя площадью примерно пять на два фута. Самый настоящий «душ» без всякого водопровода. Серебристо-серые, строго перпендикулярные земле струи ударялись об асфальт, брызгая каплями во все стороны. Подняв глаза, я почти разглядел, где именно «душ» соединяется с облаками. Седые тучи даже показались мне скалами, а дождь — ручейком, протиснувшимся в единственный проход между ними. Женщина, стоявшая бок о бок со мной, бухнулась на колени, осеняя себя крестом. — Водопад из Царствия Небесного, — пробормотала она очарованно. На ресницах у нее заблестели слезы. — Нет, скорее это Господь решил отлить, — отозвался какой-то мужчина из гущи толпы, но негодующие взгляды окружающих заставили шутника заткнуться. Еще минуты четыре мы созерцали чудо в благоговейном молчании.
33 Дождь уже начал ослабевать... и тут под струи шагнул какой-то человек. Щуплый, одетый в мешковатую белую рясу. Его длинные, спадающие до пояса по спине волосы мгновенно намокли, прилипли к одежде. Я было счел его одним из дурачков, каких много в городе, но тут он раскинул руки, задрав голову к небу, и я увидел: он слеп. В его глазницах влажно сияли молочно-белые шары. Кожа у него была мертвенно-бледная, и когда он улыбнулся, его лицо превратилось в белый овал без единого темного пятнышка. Так гримировали актеров в старинных немых фильмах ужасов. Он повернул голову из стороны в сторону, словно бы окидывая взглядом толпу. Я протолкался ближе, желая рассмотреть его получше, и его «взгляд» немедленно остановился на мне, точно именно я ему и требовался. Неотрывно «глядя» на меня, он уронил руки и... и...
34 Не знаю, как это получилось. Наверное, оптический обман... или виновата пыль, растворенная в дождевой воде... но внезапно его глаза словно бы ожили. Только что они были совершенно белыми... и вдруг в середине каждого шара загорелась каряя точка. Стремительно разрастаясь, точки превратились в зрачки, вокруг них возникли радужки... и вот уже на меня глядели настоящие глаза. Да, он пристально глядел на меня — глядел ли, как знать? Он моргнул. Карие зрачки не исчезли. Его руки вновь приподнялись... протянулись ко мне... его губы зашевелились. Но прежде чем его пальцы прорвали водяную завесу и прежде чем я успел расслышать его слова, «слепец» попятился назад... укрылся за этим странным дождем. Толпа расступилась, уступая ему дорогу, загораживая. Опомнившись, я начал было вглядываться в скопище людей... но он уже исчез.
35 Тут в небесах завернули кран, несколько последних жалких капель слетело сверху... на том все и кончилось. Небеса дали самую заурядную течь, начали поливать землю обыкновенным, сплошным дождиком; толпа рассеялась, атмосфера возвышенного единения развеялась; женщина встала с колен, отряхнула юбку и с совершенно будничным видом ушла своей дорогой. Я еще какое-то время постоял на тротуаре: вначале высматривал слепца — который исчез с концами, — затем надеялся на повторение чуда, но «бисом» и не пахло, так что в конце концов пришлось спуститься из мира грез на землю. Я поймал такси. Шофер спросил, куда мне нужно. Манера изъясняться у него была странная: половину слов он выговаривал с надрывным нажимом, а на ударном слоге строил гримасу. Я сказал ему адрес, но попросил прежде повозить меня немного по городу вместо экскурсии. — Деньги ваши, — отвечал он. — Какая мне разница, чего изволят господа туристы? Если захочется, буду катать вас хоть до ночи. Точнее, до восьми. В восемь я зашабашу. В восемь.
36 Человек он был мрачный и сам завести со мной разговор не пытался; я же, игнорируя таксиста, отдал все свое внимание городу. Впрочем, дождь не давал нам познакомиться как следует. В струях все расплывалось, искривлялось, блекло. Вода смывала индивидуальные различия домов, светофоров, торопливых пешеходов. Даже на табличках с названиями улиц, казалось, было начертано одно и то же слово. Город был однородным месивом — инопланетным, непостижимым ландшафтом для такого чужака, как я. Спустя час я сдался — дождь определенно зарядил до самого вечера — и приказал таксисту отвезти меня домой. «Домой» — в смысле, к дяде Тео, к человеку, у которого я должен был поселиться в городе, к человеку, который должен был выучить меня на гангстера.
37 * * * Колесо фортуны возносило и опускало дядю Тео, пока он не побывал почти во всех секторах великого круга жизни. Головокружительные взлеты и падения, радости и муки, утраты и приобретения... Он был преуспевающим молодым преступником, многообещающим гангстером — почти что вундеркиндом. Дядя Тео стремительно начал подниматься вверх в конце 80-х, когда расовая ситуация в городе обострилась и большинство крупных гангстеров сложили головы в разборках черных с белыми, белых с желтыми... В двадцать пять лет дядя Тео имел под началом человек пятьдесят и контролировал респектабельный юго-восток города. Дядя Тео разил беспощадно, когда жизнь его вынуждала, но щедро делился своими неправедными доходами с жителями бедных районов: поддерживал школы, больницы, церкви... Он был порядочный человек — из тех, кого можно не опасаться, пока вы сами не делаете им зла. А главное — его благословил сам Кардинал: несколько раз дядю Тео приглашали для бесед в «Парти-Централь» и — что еще почетнее — на ужин в «Шанкар». В преступной среде было общеизвестно, что Тео Боратто — человек будущего. Он далеко пойдет.
38 Повезло ему и в семейной жизни. К своей жене он питал страстную, на грани ревнивого безумия любовь. Когда они встретились, она была застенчивой девственницей и всерьез собиралась по примеру тетки и старшей сестры уйти в монастырь. Мужчин она ужасно стеснялась, и Тео потребовалось несколько месяцев, прежде чем он приучил ее не отводить взгляд и не трепетать, когда он брал ее за руку. Вначале он влюбился в ее уши, сказал он мне. — Махонькие такие ушки, Капак, — рассказывал он. — Маленькие, тонкие, как бумага, изящные. Как у феи. Едва я их увидел, мое сердце разбилось. Вскоре он влюбился и во все остальные ее черты. Целыми часами он любовался ею, сидя на каменной ограде напротив лавки ее отца, где она работала, провожал взглядом каждое ее движение, затаив дыхание, ждал момента, когда она нечаянно встречалась через витрину с ним взглядом и улыбалась.
39 Он ухаживал за ней, как полагается: цветы, экзотические шоколадки, билеты в оперу, драгоценности, стихи. Нанял струнный ансамбль, чтобы тот каждый вечер играл под окном ее спальни серенады, убаюкивая избранницу прекрасными мелодиями; специально доплачивал музыкантам, чтобы по утрам они возвращались и выманивали ее звуками из страны снов. Ее матери он присылал подарки, отцу-филателисту — редкие марки, младшим братьям и сестрам — игрушки. А когда все способы были перепробованы, но избранница все еще колебалась, он прибег к последнему отчаянному средству всех великих любовников разных веков: лег у ее порога и заявил, что не встанет, пока она не пообещает ему свое тело, сердце и руку. Репортаж с их свадьбы попал во все газеты. Празднества были грандиозно-вульгарными. Собрались самые уважаемые в политических и великосветских, а также менее респектабельных кругах города фигуры. Торт — разукрашенное кремом чудо от лучшего кондитера — подарил не кто иной, как Кардинал. Оркестр ни разу не сбился; все танцующие выказали несравненную грацию. Женщины блистали; мужчины курили сигары и улыбались. «Бывают дни, — задумчиво говорил Тео, — дни, полные волшебства, счастья и любви, когда понимаешь: вот она, настоящая жизнь». Таким вот днем и был день его свадьбы.
40 Любви хватило на четыре чудесных года. Днем Тео по-прежнему выполнял свои будничные мафиозные обязанности: сжигал чьи-то дома, кому-то ломал руки, кого-то обувал в бетонные сапоги. Однако все это не мешало ему быть одним из счастливейших гангстеров, каких только видел этот город. Мелисса любила его, знала, чем он занимается, — и никогда не осуждала. И всякий согласился бы, что если уж быть униженным, запуганным и избитым, то лучше всего попасть в руки Тео Боратто: он специалист. Для полного блаженства влюбленной паре не хватало лишь одного — ребенка. И вот тогда-то уродливая муха — их злая судьба — подняла голову и выхаркнула свое проклятие. Мелисса оказалась бесплодной.
41 Вначале они не беспокоились, думая, что зачатие — лишь дело времени. Мелисса надеялась на Бога, а Тео — на свою мошонку, поскольку род Боратто плодился и размножался уже пятьсот лет и выдыхаться не собирался: как-никак, у Тео имелось уже восемнадцать племянников и племянниц! Но шли месяц за месяцем, и к Мелиссе вновь и вновь «приходили гости». Вера супругов пошатнулась... Врачи находили их обоих здоровыми, советовали не оставлять стараний и поменьше нервничать: в конце концов усилия вознаградятся. Распространенный случай; простой каприз природы. Но зачать ребенка им никак не удавалось. Тянулись годы, изменялся мир, и лишь детская в их доме оставалась неизменной — пустой. Тео и Мелисса ходили к знахарям, пробовали древние талисманы и новомодные позы; прочли все книжки, пересмотрели все медицинские видеофильмы; молились и давали обеты. И наконец, когда они уже почти разуверились, упрямый сперматозоид пробился в чрево Мелиссы, и их гены сочетались браком.
42 Получив результаты анализов, они ударились в разгул и праздновали несколько недель. Перебрались в дом побольше — вдруг близнецы родятся! — и скупили чуть ли не все детские товары в магазинах города. Счастье вернулось. Но ненадолго. Роды были трудные. Дрожа, как осиновый лист, врач поставил перед Тео вопрос ребром — кого спасать, мать или ребенка? Врач выражался без обиняков. Без всяких там «авось», «может быть», «если надеяться»... Выжить мог только кто-то один. Выбор — за Тео. Тео медленно кивнул в знак понимания. Кровь отхлынула от его сердца, прихлынула к глазам. Он задал только один вопрос: мальчик или девочка? «Мальчик», — сообщил врач. «Спасите ребенка», — произнес Тео приговор. Как оказалось, приговор всем троим. И умолк — на долгие месяцы.
43 Его жену похоронили прежде, чем младенец был окрещен. Вместе с Мелиссой в землю легла душа Тео. Он превратился в жалкое подобие человека: беспомощное, ни к чему не пригодное, тоскующее существо. Возможно, ребенок стал бы его спасением, маяком во тьме, но судьба отказала ему даже в этом. Сын Тео был слаб и тщедушен. Он пришел в мир на плечах смерти, и смерть неотступно следовала за ним, надеясь стребовать должок. Восемь месяцев врачи кое-как отгоняли старуху с косой, но силы были неравны, и вскоре малыш воссоединился со своей ясноликой мамой с ушками, как у феи. В ее чреве он прожил дольше, чем после рождения. Тео на все махнул рукой. Забросил дела, отказался от своей мини-империи, перестал держаться за деньги — пусть текут к другим, жадным и предприимчивым. Дом, машины, золото, одежда — все пошло с молотка за долги. Последнее, что он сделал перед тем, как покатился по наклонной, — это отнес игрушки в детский приют, пока их не разворовали. Судьба игрушек ему была небезразлична. Но все остальное...
44 Голод и суровые зимы заставили его найти работу. Получки хватало лишь на еду и кров — сырую комнату в пансионе. А больше ему и не требовалось. Работы, требующей умственных усилий, он избегал. Потрошил рыбу на припортовых заводах, пока не был изгнан из своего непритязательного жилища — больно уж от Тео воняло. Торговал фруктами и овощами — а иногда цветами — с уличного лотка. Лет через пять-шесть вернулся к воровской жизни — ходил на дело с медвежатниками и шниферами средней руки. А ведь когда-то, в прежние времена он ужинал с Кардиналом и ступал по священным коридорам «Парти-Централь»... Но Тео не рыпался. Он жил, не голодал, не холодал — а большего ему и не требовалось. Колесо фортуны вновь повернулось, когда один из грабежей сорвался. Его арестовали и судили. Дали полтора года.
45 Тюрьма сделала его другим человеком. Вернула его в систему, в мир распорядков и иерархий. Сидя за решеткой, он приучился читать и думать. Он понял, о какой камень разбилась его жизнь, осознал, до чего докатился, и решил стать другим. Хватит мытарств. Он знал, что никогда не сможет до конца оправиться от своего горя, всегда будет винить себя в смерти жены и сына. Он не верил, что когда-нибудь сможет ощутить подлинное счастье или вернуться к прежним высотам. Но есть что-то между. Кто сказал, что его место на дне? Если самый простой выход — самоубийство — его не устраивает, тогда, черт подери, надо поступить по-людски и начать достойную жизнь. Он обзавелся связями, нашел друзей среди заключенных, напросился участвовать в делах и аферах, которые было намечено осуществить на воле, вызвавшись служить связным между своими сокамерниками и их вольными подельниками. Словом, принял все меры к тому, чтобы сразу после освобождения взяться за дело. Дело — это деньги и кредит, ниточка, ведущая к будущему благосостоянию.
46 Чтобы выбраться из болота, Тео потребовался не один год. Большие люди ему не доверяли: кто один раз дал слабину, тот может сплоховать еще не однажды. Его чурались, как фальшивой монеты. Но Тео был упорен. Брался за что угодно, доказывал на деле, что не лыком шит, штурмовал ступеньку за ступенькой, пока не поднялся до положения, где мог осуществлять свои идеи, проводить свои собственные операции и сделки. Нанял несколько крепких ребят, стребовал долги с давних партнеров, прикупил пару «цивилов» — в общем, вернулся в большую игру. Следующие несколько лет Тео берег и умножал завоеванное. Выбивал себе все более солидные сделки, расширял территорию, давил противников, медленно, но верно продвигаясь все выше и выше. И наконец, когда Тео начал чувствовать себя уверенно, когда он обнаружил, что после него кое-что останется, он решил подыскать наследника, человека, который займется дальнейшим строительством, продолжит дело Тео после его смерти. Поскольку сыновей у Тео не было, он решил оказать эту честь какому-нибудь из своих многочисленных племянников. Несколько месяцев он изучал их и сравнивал и наконец избрал парня с легкой мерзавинкой в лице, с сердцем, которое удастся превратить в камень, с решимостью преуспеть любой ценой. Парня по имени Капак Райми. МЕНЯ.
47 * * * Дядя Тео очень обиделся, что я приехал не сразу, и, когда такси отъехало, попытался испепелить меня взглядом. Но радость превозмогла обиду, и, когда я поднялся до средней ступеньки крыльца, дядя уже улыбался, точно ребенок перед горой подарков. Сбежав мне навстречу, он крепко обхватил меня, прямо-таки душа в объятиях. В этом невысоком худом человеке таилась недюжинная сила. Когда он отпустил меня и попятился, я с изумлением увидел, что он плачет. Вот уж чего я не ожидал от беспощадного, воскресшего из мертвых гангстера Тео Боратто... Дрожащей рукой смахнув слезы, он простонал: «Мальчик мой, мальчик мой». И, шмыгая носом, глуповато улыбаясь, ввел меня в дом, тихо прикрыв за нами дверь.
48 В гостиной, где горела яркая люстра, а в камине пылал настоящий огонь — целое бревно, — я впервые как следует рассмотрел дядю. С нашей последней встречи прошло много, я даже не помнил сколько, лет, так что фактически нам пришлось знакомиться заново. Выглядел дядя непримечательно. Малорослый — пять с половиной футов, не выше, — худой как щепка, изможденный. На голове в районе пробора — проплешина, точно у киношного Моисея: длинная полоса голой кожи с бурыми крапинами. Ее обрамляли седые, аккуратно подстриженные волосы. Круглые, как у совы, глаза Тео все время моргали; не давая заглянуть под приспущенные веки, где прятались зрачки, не давая проникнуть в его душу, хранящую зловещие тайны. Он был чисто выбрит. Его блестящие гладкие щеки свидетельствовали, что он бреется дважды в день, а то и чаще. Костюм — облегающий, в консервативном стиле. Светлые кожаные туфли. Из левого нагрудного кармана пиджака в качестве украшения высовывался красный носовой платок. С головы до ног — типичный гангстер, какими их принято изображать в газетах. Еще бы рядом поставить надменную красотку с сигаретой в зубах да в юбочке с разрезом...
49 — Ну, как тебе город? — спросил он, когда мы расселись и встал вопрос о теме для разговора. — Пока даже не разглядел, — сознался я. — Это все дождь — прямо глаза застит. На первый взгляд во всем похож на все большие города на свете. Серый, громадный и высокий — вот и все впечатления. — Я хотел было рассказать о странном ливне, но сдержался: при пересказе такие случаи почему-то опошляются, теряют свою чудесную изюминку. — Город у нас большой, — проговорил Тео. — Ни конца ни краю. Все время растет, расползается во все стороны, как раковая опухоль. Пригородов у него больше, чем у пушера колес. — Тихо хохотнув, он умолк. Затем продолжил: — Очень рад тебя видеть, Капак. — Он произнес это медленно, опасливо, сдержанно, как и положено дальнему родственнику, который с трудом облекает свои истинные чувства в слова. — Я так долго был один... Всю жизнь надеялся, что у меня будет сын и я ему все передам, но так уж вышло... Ну, ты все сам знаешь.
50 И с тех пор я как во тьме, — продолжал он. — Я не о бизнесе — тут все в ажуре. Я говорю о семье. Нет ничего важнее семьи, верно? Я энергично кивнул. — Семья, — продолжал он. — С тех пор как Мелисса... нет у меня семьи. Братья? Они пошли другой дорогой. Выучились в школах и в университетах, нашли приличную работу, живут, как все. Я с ними никогда не был близок. Сестры? Сестры шлют мне письма. Нечасто. — Дядя грустно помотал головой. — Эх, Капак, я — одинокий старый пень. Жить не с кем и не ради кого. — Тут он потрепал меня по коленке, улыбнулся. — Но теперь все будет по-другому. — Что будем пить? — спросил он, вставая. — Чай, кофе, вино? — Пиво, если найдется. — Значит, пиво любишь? Слава Богу. — Рассмеявшись, он достал из холодильника пару бутылок. Они были холодные и тяжелые, как сердце шлюхи. Одним глотком я выхлестнул полбутылки — жажда взяла свое, — облегченно вздохнув, когда пиво скатилось по моему горлу и проникло ледяной струей в мое нутро. Казалось, я уже целую вечность не пил пива. Тео пил неспешно, маленькими глотками, смакуя.
51 — Сколько тебе лет, Капак? — спросил он, когда мы открыли еще пару бутылок. — Двадцать семь? Двадцать восемь? — Типа того, — ответил я. — Хороший возраст, — задумчиво проговорил он. — Порог зрелости. Еще чуть-чуть, и станешь взрослым. Идеальный возраст, чтобы учиться жить. Мозги еще молодые и могут впитывать знания. Но уже не мальчишка — дурь из головы вышла. Подходящий возраст. Потому я тебя и выбрал. Были, конечно, и другие причины — елки-моталки, я еще не так очумел, чтобы выбирать преемника чисто по возрасту, — но эта тоже сыграла свою роль. Плюс-минус пять лет — и не сидел бы ты здесь. Бизнес у нас тяжелый, — сказал он серьезно, пристально глядя мне в глаза. — Грязный. Не знаю, чего ты там себе намечтал, но это не на машине с девчонкой кататься; шика никакого, во всяком случае — для нас. Чем выше поднимаешься, тем красивее жизнь. Но мы с тобой, Капак, у самого дна, там, где работают руками. Живем мы в основном на «откат». Запугиваем людей — лавочников там всяких и прочую мелкоту — и получаем деньги за то, что не трогаем их самих или их заведения. Если они не платят — если какой-нибудь упрямый иммигрант задирает нос и отказывается, — нам приходится воплощать угрозы в жизнь и наказывать его, чтобы другим неповадно было. Понимаешь? Жестокий бизнес. Кем бы мы ни прикидывались, прежде всего — мы люди с кулаками.
52 Но слово «громилы» к нам не относится. Наш бизнес нелегальный, но это бизнес; мы подотчетны налоговому управлению, как и все другие, так что мы постоянно должны лизать задницу чиновникам, не цапаться с ними, следить, чтобы по документам у нас все было гладко. Стоит сплоховать с бумажками, и они набросятся на тебя как шакалы. А еще надо заботиться о служащих. Тут целый бюджет: смета, накладные издержки, официальные фирмы, которые надо содержать для блезира. Хитрое дело. В сто раз труднее, чем вести законный бизнес. Крутые авторитеты держат при себе своры умников с адвокатскими дипломами, но нашему брату эти крючкотворы не по карману. За нас никто ничего не сделает. Ты сам себе и швец, и жнец, и в дуду игрец. Сам себе менеджер и шестерка, юрист и барышня на телефоне. Конечно, доход повыше будет — на моем фоне мелкие законные предприниматели просто голь перекатная, — но только в том случае, если ты все делаешь правильно, если не дуришь, если не подставляешься копам или своим врагам. Или Кардиналу.
53 Тут он в задумчивости умолк — видимо, добрался до некоей важной темы раньше, чем хотел бы. Погрозив мне пальцем, он заявил: — Вот что, Капак, с Кардиналом не шутят. Ни при какой погоде. Заруби на носу. Не лезь на его территорию, не дразни никого из его людей, даже самого никудышного курьера. Если придет кто-то из кардинальских и потребует долю в деле, в деле, на которое ты, может быть, месяцы угрохал, в деле, которое ему и не по чину вроде, соглашайся сразу, даже себе в убыток. В этом городе Кардинал — король. Всем заправляет. Всех скупил с потрохами. То и дело приезжают молодые ребята, добывают себе немножко денег и власти и начинают думать: «Да что нам этот Кардинал? Говорите, он самый крутой, говорите, он весь город вот так держит? Пустой базар!»
54 Такие молодые ребята... — произнес дядя, как пулю в «яблочко» всадил, — такие ребята умирают. Чтобы ты уяснил потверже, повторяю: с Кардиналом не шути. В остальном делай что хочешь, совершай любые ошибки. Но держись от него так далеко, как только можешь, а если ваши дороги скрестятся, будь почтителен. Потому что стоит Кардиналу влезть тебе на спину, он загонит тебя в безвременную могилу. Это как пить дать. — А ты имел с ним дело? — спросил я. — В последнее время? Дядя, замявшись, отвел глаза; в его взгляде промелькнуло, как мне показалось, что-то странное; но когда он вновь повернулся ко мне, от этой-реакции и следа не осталось. Если она мне вообще не почудилась. — Нет, — ответил он. — В последнее время как-то нет. Пару месяцев назад мы переговорили через третье — елки, скорее даже через четвертое или пятое — лицо. Но напрямую не общались. Он такими пескарями не интересуется.
55 И все же мой вопрос огорошил дядю. Он его не ожидал и, хотя вопрос был задан мной без всяких задних мыслей, теперь я понял, что натолкнулся на какую-то тайну, которая в будущем сгодится мне как зацепка — еще сослужит службу. Дядя Тео вызывал у меня большое уважение; я знал, что у него можно многому научиться, но сам я целил гораздо выше и знал, что с Кардиналом, ежели выпадет случай, непременно померяюсь силами, несмотря на дядино (явно резонное) предостережение: ведь через Кардинала проходит единственная дорога к реальной власти в этом городе; не рискнешь бросить ему вызов — так и будешь вечно биться головой о стенку в закутке для мелких воришек. Тео покрутил в руке свою бутылку, вглядываясь в ее золотую пучину, и решительно перевел разговор на другую тему.
56 — Капак Райми, — выговорил он с расстановкой, смакуя слоги. — Чудное имя. Иностранное. Я таких и не слышал никогда. Попадались мне один или двое по фамилии Райми, но имена у них были ходовые: Джозеф там или Джоэль. Почему вдруг тебя так назвали? — Это отец, — задумался я. — Мой отец носил фамилию Райми, а насчет «Капака» я, честно говоря, сам не знаю. Наверно, старинное имя. Или, может, его из книжки взяли. Разве мать тебе не рассказывала? — Нет, — смущенно закашлялся он, и в его глазах снова промелькнуло то самое, непонятное, и я вновь почувствовал, что ненароком забрел в запретную зону. — Я с твоей матерью мало общался после того, как она вышла замуж, — пробурчал он. — Типа как потеряли связь. И у нее, и у меня была своя жизнь, полон рот хлопот. С семьями такое часто бывает, особенно с такими большими, как моя. Что за человек был твой отец? — Мой отец? Он... — Я попытался мысленно нарисовать его портрет. — Хороший человек. Он умер, когда я был еще маленький, и я о нем мало что помню, но, судя по всему, он был классный. Мужик что надо.
57 — А твоя мать? — спросил Тео, подавшись вперед; его глаза вдруг перестали моргать и смотрели зорко. — Что скажешь о матери? — Она... ну-у, сам знаешь, мать есть мать, — нервно рассмеялся я. — Какие бывают матери? Объективно судить не могу. Она была... — Тут у меня начал заплетаться язык, и я умолк. По непонятной причине мне вдруг стало не по себе, точно в моем прошлом была сокрыта какая-то мерзость, которую я предпочел бы утаить. — Она твоя сестра, между прочим, — отрезал я. — Ты ее лучше моего должен знать. — Конечно, — быстро ответил он. Слишком уж быстро. — Я просто хотел узнать, изменилась ли она с тех пор, как я... как она... Он крякнул, допил пиво, рыгнул, встал, принес еще две бутылки и закрыл тему. Я почувствовал, что странно благодарен ему за эту передышку, но так и не понял почему.
58 * * * Гангстером я сделался в один момент, точно им родился. Все схватывал с лету. Действовал по наитию. Внимательно выслушивал Тео и запоминал все его советы. Он научил меня многому: как вести себя с братками, клиентами (своих жертв мы именовали исключительно «клиентами») и конкурирующими бандами. Он обучил меня вести бухгалтерские книги, отмывать наши доходы через законные фирмы, уворачиваться от правосудия с его бесчисленными и длинными руками. Город был чудовищем, разрастающимся во все стороны, разъятым на разные уделы: неискушенному глазу он казался хаотическим царством анархии, но, подойдя поближе и вглядевшись в детали, вы осознавали его завораживающую упорядоченность. Для начала — банальное и очевидное членение на разные районы, свойственное любому крупному городу. Деньги обитали на севере, сосредоточенные в основном на двух квадратных километрах, застроенных особняками. Там жили богачи — как законные, так и теневые. Улицы там сверкали чистотой, фонари горели всегда, машины не превышали установленную по закону скорость. Преступность отсутствовала как факт: какой дурак сунется в этот шикарный, огороженный со всех сторон район?
59 На востоке и юго-востоке правили черные. Не сказать, чтобы представителей других рас туда вообще не допускали — но встречали без радушия. В истории города было много некрасивых примеров расизма. Начало восьмидесятых ознаменовалось крупными беспорядками: десятки погибших, масштаб разрушений, скорее приличествующий землетрясению или еще какому-нибудь стихийному бедствию. С той поры утекло немало воды, и стало как-то тише; цвет кожи перестал быть вопросом жизни и смерти: приличные школы, расширенные возможности карьерного роста, новое муниципальное жилье притупили жало расовой ненависти — но многолетний опыт гнета и презрения просто так не отбросишь, и перемены шли черепашьими темпами.
60 В середине города располагался деловой центр: страна строгих костюмов, портфелей и безумно дорогих ресторанов. Сюда ежедневно стекалось шестьдесят процентов активного населения города. Здания — построенные, по большей части, за последние пятьдесят лет, равнодушно-утилитарные громадины. Северо-восток, юг, юго-запад, запад — все это спальные пригороды, чьи жители мотаются на работу «в город». Кто побогаче — на юго-западе. Чем восточнее, тем беднее. На северо-западе обитало энное количество рабочих-мигрантов, но в основном то были незастроенные территории, поля да парки. Там же угнездились несколько университетов, комплекс для занятий водным спортом, увеселительный парк, два крупных стадиона.
61 А вдоль берегов реки тянулись заводы, в основном старые, полузаброшенные. Город разросся благодаря речной торговле в те давние времена, когда не было еще ни самолетов, ни поездов, и слово «вода» означало «транспорт» и «важность». Заводы потихоньку реконструировались, модернизировались, обретали новую жизнь, но этот процесс шел медленно, прерываясь с каждым экономическим спадом в стране. Другие границы — линии, прочерченные бандами — было труднее заметить, потому что они все время менялись. Вообще-то черные районы были царством черных банд — бессчетных, поскольку в большинстве своем эти банды отличались малочисленностью и недолговечностью. Год от года черные пытались организоваться, сплотиться вокруг избранных лидеров, но другие банды города любыми средствами старались свести на нет деструктивный потенциал своего общего врага — не уставали постоянно стравливать черных между собой, уничтожая централизованные группировки в зародыше.
62 Остальные районы, как и следовало ожидать, напоминали лоскутное одеяло. Сильные семьи и семьи послабее; несколько крупных организаций — этаких санитаров леса — и десятки уличных банд, которые, не успев окрепнуть, пожирали себя сами. Сотни наркобаронов и тысячи пушеров. Гангстерские синдикаты, опирающиеся на бордели. Кучка разбогатевших на торговле оружием. Воры высокого полета — специалисты по золоту и бриллиантам — и многочисленная шушера, кормившаяся рэкетом и мелкими кражами. Нельзя было сказать, что власть принадлежала какой-то одной нации. Итальянцы, ирландцы, кубинцы и поляки имели своих представителей, свои бригады, сектора и деньги. Но в отличие от других городов верхушка не имела национальной окраски. Просто у каждого народа была своя делянка. Но правитель в этом городе был только один; несокрушимая сила, с которой никто не смел тягаться, воплотилась в одном-единственном человеке — в Кардинале. Центр города он контролировал непосредственно. Остальные районы — когда только желал. В стране партий, профсоюзов и молчаливых партнеров он был грандиозным в своей уникальности олицетворением независимости, живым доказательством того, что человек все-таки способен достичь вершин в одиночку, без помощи окружающих, назло их противодействию, наперекор всему, что взгромоздят на его пути массы.
63 Тео работал в юго-западном секторе. Здесь он вырос, эти улицы патрулировала его первая отроческая банда — они называли себя «Пачиносы!». Район был довольно тихий: уровень преступности по сравнению с другими местами был намного ниже, что соответственно отражалось и на доходах гангстеров. Но местные жители не были беспорочны: молодежь подсаживалась на дорогостоящие средства расширения сознания; полицейские отдавали свою профессиональную честь по сходной цене, а чиновники были услужливы, как собачки. Не худшее место для учебы. Большую часть времени мы с Тео проводили вместе. Он готовил меня к дню, когда я смогу работать самостоятельно. По его расчетам, еще месяцев шесть — и меня уже можно допускать к рулю. Я стану его управляющим — конечно, под его контролем, но с растущей автономией. Пока дядя за меня в ответе, он постарается сделать для меня все, что в его власти. Так что он держал меня при себе, отпуская лишь поспать. Я буквально стал его «правой рукой».
64 Сначала мы друг друга стеснялись, особенно Тео. Еще вчера мы ничего друг о друге не знали, а сегодня уже стали партнерами — почти что брак по родительской воле. Трудно проводить много времени с человеком, которого не знаешь, поддерживать близкие отношения, автоматически подразумевающие доверие, преданность и честность. Но от недели к неделе мы чувствовали себя все свободнее. Мы узнали друг друга — и обнаружили, что по-настоящему друг другу симпатичны. Поладили прекрасно — и через месяц сделались друзьями не поневоле, а на самом деле.
65 Тео был строгим наставником. Связываться с женщинами он мне запретил. Секс — пожалуйста, проститутки и девчонки без комплексов — пожалуйста, но ничего более серьезного. Он пояснял, что для романтической любви еще рано. Есть время любить и время учиться. Сейчас я должен учиться. По его словам, на этом этапе женщина мне лишь помешает, заставит отвлечься от работы, сместит приоритеты. Я не разделял его мнения, но «ты — начальник, я дурак»: приехав сюда, я сознательно решил принять слово Тео как закон и теперь, прикусив язык, исполнял его волю.
66 В любом случае я был так загружен, что вряд ли нашел бы время бегать за юбками, даже если бы хотел. Для любви нужны время и энергия, а у меня и с тем, и с другим было туго. К ночи, после трудоемких дневных дел и практических уроков, я еле ноги передвигал. За время моей работы у Тео наша территория расширилась. Завладев парой старых, запущенных кварталов, мы осуществили планы по их реконструкции и привлечению инвесторов; отмазались деньгами от кое-кого из числа одряхлевших или ослабевших авторитетов, перетянули к себе их людей, приняли на себя ответственность за их долги, стали собирать положенную им дань; освоили новую для нас область торговли — рынок наркотиков — и стали помогать расслабляться городским мечтателям; ввязались даже в торговлю оружием, но высоко не лезли — просто взяли на себя посредничество между продавцами и покупателями и переправили в город несколько грузов. Тео сказал правду: бизнес это был грязный, и чем успешнее, тем грязнее.
67 В основном моя роль сводилась к наблюдению, но требовалось и действовать. Наша банда старалась обходиться без рукоприкладства, и все же в тех кругах, в которых мы вращались, поневоле приходилось махать кулаками. Драки начинались, как правило, неожиданно, и мне приходилось поддерживать ребят, действуя так, как подсказывала ситуация. Хуже всех были наркоманы. Все идет прекрасно, у вас в руках товар, у них деньги; улыбаясь и перешучиваясь, вы совершаете сделку — но вдруг, озверев, они бросаются на вас с цепью или ножом, и пошло-поехало. Я не ударял в грязь лицом. За все время моей работы у Тео меня ни разу всерьез не избили. Я следил за собой, правильно питался, по один-два часа в день упражнялся дома. Реакция у меня была быстрая, глаз зоркий. Конечно, несколько раз мне влетало, но в основном удары приходились на живот, а это меня не столь пугало. Мое лицо оставалось все тем же правильным и безупречным, как в день моего приезда: нос прямой, уши не изодраны. Конечно, когда-нибудь я бы все-таки нарвался — рано или поздно это случается с каждым, неуязвимыми мнят себя только дураки, — но покамест уворачивался от бед.
68 Ни одного человека я не убил. Раздробил несколько костей, разбил несколько голов; пару бедолаг выбросил на полном ходу из машины. Но к настоящей грязной работе Тео меня не допускал — говорил, что не хочет меня пока перегружать. Одно дело — преподать чокнутому торчку урок на будущее, и совсем другое — наставить на какого-нибудь парня пушку и отобрать у него будущее вообще. Иногда без убийства не обойдешься, говорил Тео, но всякий раз надо искать возможность сделать это чужими руками. За всю жизнь он самолично убил только двоих, хотя распорядился ликвидировать куда как большее число народу. Я влюбился во все это. Костюмы, «стрелки», наркоманы, отморозки, пушки, темные очки, длинные машины, черный юмор. Совсем как в кино, только в миллион раз лучше — потому что взаправду. Я был как ребенок в игрушечной лавке. Все было так, как я хотел, в точности так, как я мечтал, все, как я воображал себе когда-то. И, самое замечательное, у меня было предчувствие, что станет еще лучше. Передо мной тянулась длинная дорога, обещавшая бесчисленные приключения.
69 * * * Самой крупной рыбой в этом пруду был, разумеется, Кардинал, и каждый наш шаг (несмотря на предостережение Тео в тот, первый день) был направлен на то, чтобы его изловить. Пока мы оставались независимой организацией, наши возможности в городе были ограничены, нашему продвижению положен предел. Чтобы мы выросли, чтобы мы попали в круги, широкие, как орбиты планет. Кардинал должен был нас заметить и признать. Пока это не произойдет, пока нас не пригласят в «Парти-Централь» или на ужин в «Шанкар», нам остается лишь сновать на мелководье в компании других мальков. И вот в один прекрасный день — точнее, в один прекрасный вторник — высокие сферы подали о себе весточку. Прошло без малого полгода с моего приезда в город. Полгода напряженной работы — все это время мы укрепляли организацию, обдумывали замыслы, досконально планировали будущее. Мы с Тео были хорошей командой и положительно влияли друг на друга. Я вновь разжег в Тео мечту сделаться большим боссом, а он стал посредником между реальностью и моими безумными идеями: разъяснял мне, что в этой жизни возможно, а что — не очень, отделял мои разумные задумки от грандиозных в своей нелепости глупостей. Его опыт плюс моя жажда успеха давали в сумме огромную силу; итак, мы боролись, разрастались, самоутверждались. И вот он — долгожданный результат.
70 Когда к нам обратился Нил Уэйн, стало ясно: мы на верном пути. Уэйн не принадлежал к людям Кардинала, но был его союзником, самостоятельным, по-своему могущественным авторитетом. Не самая крупная шишка — но тем, кто его рассердит, придется солоно. Кардинал дал ему «добро», а в городе ничто не ценилось так дорого, как соизволение Кардинала. Партнерство с Уэйном на один шажок приближало нас к Самому. Предложение Уэйна означало, что нас прощупывают. Покажем себя хорошо — сотрудничество продолжится: будут крупные дела и заманчивые комбинации. Уэйн — дверь в новый мир общегородской коррупции, большой политики и религии, мир неограниченной власти и великих преступлений.
71 Уэйн хотел перепоручить нам сбыт одной партии наркотиков. О ее доставке в город он побеспокоился сам, но партия была слишком крупная для того, чтобы он мог сбыть ее в одиночку. Его условия были таковы: он уступает нам треть груза, мы платим львиную долю суммы вперед и также даем ему процент с нашей прибыли. Просил он многовато, но ситуация была не та, чтобы скупиться. Пусть само дело не принесет нам особой прибыли, в дальнейшем оно наверняка окупится сторицей — конечно, если мы действительно созрели для игр с большими ребятами.
72 «Стрелку» забили в заброшенном здании у пристани, поздно вечером во вторник. Не так-то легко было собрать деньги за такой малый срок — собственно, это уже была первая ступень экзамена, — но мы надавали кой-кому по рогам, стребовали несколько старых долгов и выполнили условие. Тео был в неописуемом восторге. Его глаза моргали так часто, что веки просто-таки мельтешили в воздухе. Руки у него тряслись, стук сердца слышался за десять футов. — Дождались, Капак, — сказал он, крепко стиснув мою руку. — Дождались. Я и не думал, что это случится так рано... Это все благодаря тебе. Нет-нет, не отнекивайся! Пока ты не появился, дела у нас шли тоже неплохо, но в люди мы вышли только при тебе. — Брось, дядя Тео, — стушевался я. — Я просто исполняю приказы. Ничего во мне такого особенного нет.
73 — Вот что, не принижай себя, — заявил дядя. — Все, что ждет нас сегодня вечером, все, чего мы достигнем потом, — твоя заслуга. С тобой я почувствовал, что ко мне вернулась молодость, что и я чего-то стою. Сегодня твой звездный час, Капак. Насладись им. Он лишь первый из множества грядущих. Начало череды славных дней и ночей, каких не знавала даже Римская империя в годы своего расцвета. Отныне начинается оргия, пир с девками до самого утра; он подхватит нас и понесет вперед стремительно, в дальние дали... — Тут дядя закусил губу, чтобы удержаться от слез. Таким взволнованным я видел его лишь раз: в вечер нашей первой встречи. — Пойдем, — вымолвил он. — Нас ждет наша судьба. Мы вышли из лимузина — взятого напрокат, поскольку без лимузина гангстер не гангстер — и вошли в заброшенный склад. Нас было пятеро — я, дядя и еще трое ребят. Нил уже ждал, терпеливо стоя у своей машины, с приветливой улыбкой на лице и портфелем в руке. Тео, перейдя на рысь, вырвался вперед и поспешил к Нилу, расставив руки для объятия. Он был слишком возбужден, чтобы строить из себя солидного, чопорного делового человека.
74 — Нил! — взревел он. — Рад тебя видеть, Нил, Христом-богом клянусь! Давненько мы с тобой не... И остановился, настигнутый пулями, которые разорвали его грудь в клочья, точно бумажный пакетик. Колени у него подогнулись, руки беспомощно взметнулись. Во все стороны брызнула струями кровь, пачкая пол, увлажняя пыль. Очевидно, Тео был уже мертв, но шквал пуль не прекращался. Выстрелы развернули его ко мне, и я увидел его лицо, гримасу изумления, с которой он отошел в мир иной. Но тут еще несколько пуль угодили в его голову и разорвали ее, не оставив следа от гримасы и самого лица. Двое из троих, сопровождавших меня, среагировали с профессиональной невозмутимостью — метнулись в разные стороны, на ходу выхватывая оружие. Третий наделал в штаны пал на колени и, рыдая, попросил пощады. Все трое погибли. Сраженные смертоносным свинцовым дождем, пролившимся с небес, разорванные на куски огнем снайперов, которые заполонили, казалось, все укромные места склада.
75 Пять секунд спустя я стоял в луже крови, окруженный четырьмя трупами, над которыми уже курился пар — ночь была прохладная. Эхо выстрелов постепенно смолкало: стены жадно, торопливо поглощали звуки; но в моей голове стрельба не прекращалась: лаяли карабины, сухо хихикала холодная сталь, сотня железных дятлов разносила мой мозг в щепки. Я был в шоке. Пять секунд назад я шагал по дороге, ведущей к деньгам и славе. И тут же превратился в будущий труп, почему-то оставленный стоять. Я поглядел на дядю — его обмякшее, безжизненное тело — и задумался, что же мы сделали не так. Мы не были в ссоре с Уэйном — наши дороги даже ни разу не скрещивались до сегодняшнего дня. Какая муха его укусила? После минутного смятения я осознал, что еще жив. Тупо хлопая глазами, я — кролик, застигнутый фарами машины, ожидая неизбежного удара о беспощадный радиатор — огляделся по сторонам. Снайперы покинули свои точки и теперь спускались по лестнице со второго этажа. Почти все курили, смеялись, сравнивали свои стволы, подсчитывали истраченные пули, спорили, кто кого завалил. Нил Уэйн стоял все с тем же видом, все с той же улыбкой на лице, словно и не замечая кровавых луж. Скользнув по мне равнодушным взглядом, он оглянулся на звук шагов: приближался еще кто-то.
76 Оглянувшись вслед за Нилом, я увидел: из мрака выступил здоровяк с гранитным лицом, которое невозможно было вообразить улыбающимся. Небрежно кивнув Уэйну, он прошел мимо него и остановился передо мной. Смерил меня взглядом с головы до пят. — Ты не Капак Райми будешь? — спросил он. Я только пялился на него, разинув рот, отставая от событий на несколько световых лет. Нет, все это просто бред. Наверно, я сплю. Через минутку проснусь и тогда... Он ударил меня по лицу. Ударил, не жалея сил. — Капак Райми — это ты? — спросил он вновь, погромче. Повторять свои фразы по два раза он явно не привык. В его глазах я увидел свою смерть — кару за молчание. Но ответить я не мог — потому что язык проглотил. Отчаянно попытался его отрыгнуть — но он точно в глотке застрял.
77 Тут на складе появился еще один — молодой, ненамного старше меня парень с жизнерадостным лицом гангстера-тусовщика: вышедший в люди крестьянин, свыкшийся с оружием, смертью и деньгами так же легко, как его предки — с бесплодной землей и тяжким трудом. Оглядев меня, он рассмеялся, плюнул мне на ботинок и сдвинул свою шляпу на затылок. — Тассо, это ж не он, — заявил он. — Так, бомжара какой-то. Давай его замочим и свалим. У меня свидание. — Он поднял руку с пистолетом, прицелился в точку сантиметром ниже подбородка. — С твоего любезного позволения, а? — Погоди, Винсент, — пробурчал второй. — Да что тут годить? Это не он. Просто какой-то малец, олигофрен. Будя время терять. Давай-ка... — Я... я Капак... Райми, — хрипло прошептал я. — Я Капак Райми. Да, меня так зовут. Капак Райми. — Я улыбнулся дрожащими губами.
78 Гангстеры недоверчиво переглянулись. — Доказать можешь? — спросил тот, что постарше. — Ксива есть? Мои руки машинально начали копаться в карманах, выискивая карточки и удостоверения, которых у меня, как я знал, и в заводе не было: я как-то редко имел дело с банками, чеками и клубами. Мой паспорт, вероятно, валяется где-то дома — но даже за это я поручиться не мог. Заметив, что руки у меня дрожат, киллеры презрительно хмыкнули. — Блин, Тассо, — затараторил молодой. — Этот парень тут сбоку припеку. Просто забрел куда не надо когда не надо, лох. — Он взвел курок и почесал стволом мое левое ухо. Старший, слегка качнув головой, глубокомысленно растянул губы в пародии на ухмылку.
79 — Значит, говоришь, у тебя при себе ничего нет такого? Никак не можешь доказать, кто ты? — спросил он. — И кредитных карточек нет? С ними теперь все ходят. Хоть одна-то у тебя есть. Хоть одна, а? Один долбаный кусочек пластика, а? — Он погрозил мне пальцем. — От этого зависит, жить тебе или умереть, сынок, — прорычал он. — Давай, рожай кредитку, а то... — Он чиркнул себе пальцем по горлу. — У меня ничего нет, — произнес я ровно, готовясь умереть по-мужски. Взглянув в глаза своему убийце, я ухмыльнулся. — Ничего у меня нет, так что хочешь стрелять — стреляй, козел, — сказал я, и душа моя запела. Я еле удержался от того, чтобы устроить самому себе оглушительную овацию. Такой гордости своим хладнокровием я не испытывал давненько. Пусть я сейчас умру — но умру красиво, с высоко поднятой головой, и найдется много людей, кто не пожалеет сберегаемых всю жизнь капиталов за то, чтобы умереть подобно мне. Киллер почесал подбородок.
80 — Он говорил, что ты так скажешь, — пробурчат он себе под нос. — Типа этого, который ему приснился. Ох уж эти его сны, мать их... Ладно! — Хлопнув в ладоши, он дал сигнал столпившимся вокруг гангстерам рассаживаться по машинам. — Сваливаем. Винсент, останься при мне. — Молодой, почтительно кивнув, понесся к одному из лимузинов, припаркованных у стены склада, надежно укрытых под тенью здания бойни. — Уэйн, тебе деньги. — Он отфутболил портфель Тео. — И смотри, чтоб Кардинал получил свою долю. — Что-о? — раздраженно сморщился Уэйн. — Но я думал... это, мы же ему услугу оказали! Мы ему помогли, черт подери. Я думал, он хотя бы... — Зря думал, — отрезал старый киллер. — Верно, вы нам оказали услугу, и мы этого не забудем и тоже вам поможем в нужную минутку. Но бизнес есть бизнес, Нил. В бизнесе бывают правильные решения, а бывают ошибки. Делиться с Кардиналом — вот это правильно. А обсчитывать его — такая ошибка, что хуже быть не может... вот разве что спуститься в ад и тут же обоссать ботинки самому Сатане.
81 — Ну хорошо, хорошо, — проворчал Уэйн, подобрал с пола портфель и передал его одному из своих людей. — Не стоит зря кипятиться. Кардинал свою долю получит. Что я, дурак? — Рад слышать. Ну что ж, думаю, что нам пора прощаться. Мистер Райми? Не соизволите ли возглавить нашу процессию? — Он указал на подъехавший к нам лимузин. Я поглядел на киллера, затем на лимузин и, наконец, на Нила Уэйна. Я понятия не имел, что еще меня ожидает этой ночью и что припасла для меня судьба потом, но, видя, что от меня ничего не зависит, решил не противиться. Поплотнее запахнув пальто, ежась от ночного холода и воспоминаний о кровавой бойне, я влез в лимузин.
82 * * * — Вы Форд Тассо? — спросил я, припоминая имя, прозвучавшее на складе. Уже минут десять мы ехали по безмолвным улицам города, никто из сидящих в машине не произносил ни слова, и меня стали терзать самые разнообразные дурные предчувствия. Первоначальный шок, притупивший мою реакцию на смерть Тео, постепенно отступал, и я предпочитал болтать, чем видеть перед своим мысленным взором его изумленные глаза и рубиново-красную кровь. Старший повернул ко мне свое каменное лицо. — Да, — ответил он, — я — Форд Тассо. — Тот самый Форд Тассо! — с ухмылкой процедил Винсент. Он вел длинный лимузин, ловко маневрируя между тонкими опорами эстакад и небоскребов. — Тысяча городов во всех уголках, земли знает и страшится его. Его имя стало проклятием на сотне языков. Собирайтесь! Собирайтесь все! Отвесьте земной поклон и...
83 — Заткнись, Винсент, — произнес Тассо негромко, и это немедленно подействовало. Шуточки Винсента он терпел, но лишь до определенного предела, а у Винсента хватало соображения не лезть на рожон. Форд Тассо. Винсент, конечно, преувеличил — но лишь самую чуточку. Форд Тассо. Правая рука Кардинала. Его боялись не меньше, чем Самого. Сильная правая рука неофициального короля города, палец, ласкавший на своем веку больше курков, чем сутенер — женских сосков. Если Кардинал — городской миф, то Форд Тассо — легенда. В янтарных лучах уличных фонарей, то и дело освещавших салон машины, я рассмотрел его повнимательнее. Уже пожилой, скоро разменяет седьмой десяток. Рослый, под метр девяносто, плечистый — вылитый медведь. Густые, черные как смоль волосы казались крашеными, но то был их натуральный цвет. На память об эпохе диско он носил бачки; аккуратно подбритые усы хранили его верхнюю губу от холодных зимних ветров, которыми славился город. Его лицо было буквально вытесано из камня: гладкое и суровое, без единой морщинки или складки. Дышал он легко благодаря тренированным легким и обычаю смачивать горло пятью ложками меда в день.
84 Черный костюм, белая рубашка, золотые запонки, кольца и цепи. Мертвые, рыбьи глаза. Таков был человек, уже тридцать лет как управлявший городом вместе с Кардиналом, убивавший и утюживший бульдозером все на их пути. И по его внешности это было заметно. Огромный, мудрый, смертельно опасный. Два слова пришли ко мне на ум, когда я, откинувшись на сиденье, попытался дать ему определение: холодный кровопийца. Разумеется, я придержал их при себе. В былые времена, когда он только начинал, у него была кличка: Ящер. Она ему не нравилась, и, войдя во власть, он сумел сделать так, чтобы все ее забыли. Последнего человека, который в шутку обозвал его так, спустя пару дней нашли мертвым, с выпотрошенным животом, набитым мелкими змеями и игуанами. С тех пор все звали его попросту Форд Тассо.
85 Меня отвезли прямо в «Парти-Централь». В сердце города. В место, где живет и работает Кардинал. Для званых гостей это самое безопасное место на свете; незваные находят там свою смерть. Винсент подвез нас к парадному входу. Когда мы вышли из машины, Форд отпустил его. — Я тебе потом еще понадоблюсь? — поинтересовался тот. — Не-а, — ответил Форд. — Но завтра будь у «Шанкара». Рано. В семь. День трудный. — Это как всегда, — проворчал Винсент, с чувством хлопнув дверцей, и унесся, взвизгнув тормозами, окутанный дымом горящей резины.
86 Я поднял глаза на массивное здание. Пару раз я уже видел его — но лишь издалека. Старинная постройка, сплошные выступы да извивы, проклятие архитектора, кошмар строителя. Огромные стеклянные окна. Нижняя часть здания — из красного кирпича, верхняя — облицована шершавым железистым песчаником. Здание выглядело приветливым, точно реконструированная церковь, но я знал: каждое из окон снабжено сигнализацией, а стекла бронированы. Все этажи здания сверху донизу напичканы новейшими, самыми дорогими охранными системами. Стоящие на часах автоматчики готовы расстрелять на месте любого нарушителя его границ в любую минуту, и днем и ночью. Да, то была неприступная крепость. По слухам, в его недрах, намного ниже подвалов имеется даже выстроенное на случай ядерной войны бомбоубежище — одно из крупнейших в мире, рассчитанное на сто лет автономного существования.
87 Массивные парадные двери открывали и закрывали двое швейцаров в нарядных красных ливреях, при фуражках и перчатках. Любезные, безобидные люди — но рядом с каждым из них стояли в ряд пятеро вооруженных охранников. Последние принадлежали к личной армии Кардинала — к Силам. На груди у них висели автоматы Калашникова. Кардинал потратил много времени, чтобы узаконить свою армию, чтобы получить административную и финансовую поддержку правительства на организацию и вооружение своего наемного войска. Половину городских политиков ему пришлось скупить, а остальных — отстрелять. Простой народ выходил На демонстрации, к которым присоединялась даже полиция. В общем, разразилась маленькая война. Кардинал хотел иметь собственную официальную платную армию; прочее население — как и следовало ожидать — воспринимало его идею без особого энтузиазма, оспаривало чистоту намерений Кардинала, вопило, что за всем этим кроется какая-то мерзость, вопрошало, к чему все это, собственно, приведет. Наконец Кардинал, по своему обыкновению, взял верх, и Контингент был сформирован. Пятьсот боевых единиц с перспективой дальнейшего численного расширения. Вначале, пока его не перекинули на местечко потеплее, главнокомандующим Контингента был Форд Тассо.
88 В вестибюле — опять охранники из Контингента — дежурят на постах, равномерно распределенных по помещению, неусыпно бдительные, готовые открыть огонь при первом намеке на угрозу. Я лично их провоцировать не собирался. Цокольный этаж «Парти-Централь» был сплошь одет в кафель и мрамор; каждый ваш шаг по этой холодной тверди отзывался гулким клацаньем. Но остальные этажи, вплоть до самого верхнего, были устланы коврами. Эти ковры, привезенные из Индии и Персии, сделали здание легендой. Они покрывали каждый дюйм пола даже в туалетах и на лестницах: Кардинал так любил роскошь, что просто удержу не знал. Выше цокольного этажа обувь была вне закона. Все сотрудники и гости допускались наверх только после того, как сдавали обувь в один из шести гардеробов. Исключений ни для кого не делалось. Идите в носках или босиком — тапочки, и те не разрешены. Если же ноги у вас воняют — один Бог вас спасет: любой житель города знает как минимум одну историю о человеке, который вернулся из «Парти-Централь» без ног. Считалось, что у Кардинала тонкое обоняние, и скверных запахов в своей святая святых он не терпит.
89 Форд Тассо и я сдали ботинки, получив взамен квитанции. Гардеробщик поставил нашу обувь на конвейер, и она укатила на склад. Пока Тассо раздумывался благоговейно осматривался... но меня тут же потащили к одному из бесчисленных лифтов. Несмотря на поздний час, в вестибюле было людно, как в центре в час пик. Бизнесмены с лэптопами, собравшись небольшими кучками, обсуждали биржевые новости. Отдежурившие свое охранники отдыхали в салоне на «черной» половине здания, готовые в бой по первому сигналу. За столами несли вахту десять — пятнадцать администраторов: они регистрировали всех входящих, договаривались об аудиенциях, отвечали на телефонные звонки, держали связь с сотнями оперативных агентов, работающих за пределами здания.
90 Лифт был из другой эпохи: просторный, устланный коврами, обитый снизу доверху мягкими диванными подушками; откуда-то из-под потолка лилась успокаивающая музыка. В кабине постоянно находился лифтер; орудуя коленчатым рычагом, он заставлял свой корабль сновать вверх-вниз по шахтам высотой в двадцать три этажа. Вид у лифтера был добродушный, но от моего внимания не укрылись его военная выправка и выпирающая из-под ливреи кобура. Тео обожал этот лифт. Несколько раз он рассказывал мне о нем, а как-то обмолвился: выбирай он сам, где умереть, он умер бы в одном из великолепных лифтов «Парти-Централь». Тут к моему горлу подкатил комок, и я еле заставил себя опомниться; спору нет, я хотел по-настоящему оплакать Тео, но в то же самое время сознавал, что, возможно, мне осталось жить всего несколько минут, и на траур по мертвецам их транжирить не стоит. Если я выживу, для Тео время найдется. Наивному постороннему наблюдателю моя позиция показалась бы бессердечной, но сам Тео не ждал бы от меня ничего другого.
91 — Вечер добрый, мистер Тассо, — проговорил лифтер, широко улыбаясь. — Какой этаж? — Пятнадцатый, — буркнул Тассо. — Без проблем, сэр. Сей момент. — Захлопнув дверь, он произнес в микрофон громкой связи: — Пятнадцатый этаж. Мистер Тассо. — Пароль, — отозвался холодный, смоделированный на компьютере голос. Форд подошел к микрофону и представился. Маленькая панель под микрофоном отъехала в сторону; Форд вставил пальцы в отверстия и надавил. Еще чуть помедлив, лифт начал подниматься; я и не ожидал, что он движется так быстро и плавно. Как и фасад здания, он выглядел со стороны реликтом былых, неуклюжих времен, но под его личиной скрывалась суперсовременная мощь. Этакое верткое чудовище в ветхой маске.
92 Пятнадцатый. Этаж Кардинала, потому и охраняется так строго. Его личный кабинет, растянувшийся на весь этаж. Блин. Никаких шестерок — мне уготована встреча с самым главным начальником. Лифт остановился. Мы вышли. Лифт уехал назад, вниз. Двое охранников с автоматами на изготовку дежурили у дверей — один справа, другой слева. Еще трое выстроились у противоположной стены, также готовые встретить незваных гостей. Однако, кроме них, на этаже никого не было. Кондиционеры поддерживали в помещении приятную прохладу. Ковры были надушены — но лишь слегка, запахом свежевыстиранного белья, хлопающего на ветру. Я потоптался на месте, ощущая пальцами ног пышный ворс. Ущипнул себя за руку, проверяя — а вдруг все-таки сплю?
93 Форд Тассо зашагал вперед, но я еще не был готов куда-то идти. Форд остановился. Оглянулся. Задумчиво выгнул бровь. — Ну? — Что, собственно, творится? — спросил я. — Час назад — даже меньше — я ехал на «стрелку», которая должна была стать для меня одним маленьким шагом вверх. Теперь мой дядя мертв, мое будущее — под вопросом, а я сам — на пятнадцатом этаже «Парти-Централь» и с минуты на минуту предстану, если я верно понял, перед самим Господом Богом нашим Кардиналом. Почему? — Этот вопрос казался мне резонным. Форд Тассо равнодушно пожал плечами. — Не знаю, сынок, — ответил он, — это я тебе как на духу говорю. Кардинал сказал тебя привезти; вот я и привез. Зачем ты ему сдался, я не знаю и знать не хочу. Не мое это дело — гадать, почему Кардинал ведет дела так, а не сяк. Может, он хочет тебя замочить — или взять на работу, или покататься на тебе, как на лошадке, до самого рассвета. Для Кардинала ничего невозможного нет. Несколько лет назад я привел с улицы пьяного бомжа. Здесь он провел неделю, а вышел командующим Контингента. И до сих пор командует. Других я привожу, чтобы никогда больше не увидеть.
94 — Но неужели он и словом не обмолвился? Должна же быть какая-то... Тассо покачал головой. — Если поживешь подольше, сынок, узнаешь: Кардинал делает то, что делает, и никакие причины ему для этого не нужны. И оправдываться он точно ни перед кем не должен. Ни перед такой мелюзгой, как ты. Ни перед таким солидным партнером, как я. Он — сам себе анархия, сынок, и против этого не попрешь. Ты еще спроси, почему меняется погода и срываются с орбит планеты. Пошли: я тебя представлю. Он повел меня по длинным коридорам, мимо военных штабов, парадных залов и компьютерных лабораторий: в компьютерах Кардинал собаку съел. Пятнадцатый этаж был, в сущности, целым административным зданием, автономным и самодостаточным, подогнанным под нужды Кардинала, призванным свести к минимуму его вылазки за пределы этажа. По помещениям, которые мы видели, ходили люди — но двигались они медленно и скованно, точно призраки. Повсюду чувствовалось, что находишься в каком-то святилище.
95 Форд привел меня в комнату с табличкой «РЕЗИДЕНЦИЯ». В предбаннике, проворно барабаня по клавишам, сидела секретарша. При Кардинале всегда дежурили секретарши, чтобы записывать под диктовку. Трудился он неусыпно, часто круглые сутки, поддерживая контакты со своими людьми в самых разных временных поясах по всему миру. Секретарша опознала нас, не глядя. — Привет, Форд, — произнесла она, не сбавляя скорости печати. — Здорово, Мэгс. Он готов нас принять? — Конечно. Но только гостя. Тебе велено побыть здесь со мной. — Подняв глаза, она подмигнула. — Похоже, он решил нас свести. Мы были бы хорошей парой, тебе не кажется? Форд хрипло хохотнул. — С него станется. Ну ладно, сынок, — проговорил он, оборачиваясь ко мне. — Ты слышал, что сказала леди. Валяй, входи. Я подошел к двери, занес руку, чтобы постучать, замялся, оглянулся на Тассо, ожидая инструкций. И получил их: «Входи», — рявкнул он. Я набрал в грудь воздуха. Потянул на себя дверь. Зажмурился и переступил порог.
96 hatun росоу Когда дверь захлопнулась, я открыл глаза и огляделся по сторонам. Чего ожидать, я не знал и потому был, по идее, готов ко всему — и все равно остолбенел от изумления. В комнате было черно от кукол-марионеток. Они были повсюду: свисали со стен, стояли на подставках, валялись на полу; еще несколько раскинулось, точно пьяные, на огромном столе в середине комнаты. Если убрать марионетки, комната показалась бы голой. На стенах не висело ни одной картины. Ни тебе компьютеров, ни цветов в горшках, ни графинов с водой, ни статуй. Только стол — без малого двадцать футов длиной — да несколько пластмассовых стульев, стоящих строем у стены по мою правую руку. У окна — еще один пластмассовый стул и пышное кресло: садясь в такое, словно проваливаешься в глубокую мягкую пучину. В остальном — ничего, стоящего внимания. Если не считать Кардинала.
97 Он развалился в кресле, скрестив ноги, маленькими глоточками отхлебывая минеральную воду. Взмахнув худой рукой, он поманил меня к себе. — Садитесь, — приветливо сказал он, указывая на пластмассовый стул напротив своего кресла. Я без вопросов повиновался этому ласковому приказу. — Ну как вам экспозиция? — спросил он, указав на марионетки. — Это мое хобби. Одно из немногих. Я — коллекционер. Я вновь оглядел марионетки. — Симпатично, — прохрипел я. В горле у меня пересохло, но я сумел выговорить несколько слов. — Очень... интересный декор. Он улыбнулся: — Вы большой дипломат, но глаза вас выдают. Поучитесь их контролировать. А теперь, — заявил он и поставил бокал на подоконник, — поглядите-ка на меня повнимательнее. Знаю-знаю: вы, верно, умираете от любопытства. Попробую сегодня же утолить его, насколько смогу. Начнем с тела. Осмотрите меня, мистер Райми, и выскажите свое мнение.
98 Воздев руки над головой, он замер, позируя. Он был высокий, не менее шести футов пяти дюймов ростом. Тощий, как дистрофик. Нос крупный, с горбинкой, словно у боксера-неудачника, лыжным трамплином свисающий ко рту. Стрижка: макушка под ежик, виски под ноль. Выпуклый кадык почти не двигался и скорее напоминал на редкость уродливую бородавку. Голова у него была диспропорционально маленькая — узкая, заостренная кверху; рог — чересчур широкий, рот клоуна, совмещающего свою профессию с педофилией. Щеки казались тонкими листками бумаги, туго натянутыми на скулы, а ниже — вогнутыми, как у задушенного. Кожа — тускло-серого оттенка; верно, никогда на улицу не выходит. Закутай его в черный плащ — и выйдет вылитый вампир. Но он был в мешковатом спортивном костюме синего цвета и потрепанных матерчатых туфлях. На правой руке — дешевые электронные часы. Ни перстней, ни цепочек. Пальцы длинные, костлявые, кривоватые. На ногтях следы его же собственных зубов — отвратительная привычка, от которой ему всю жизнь было лень избавиться. Мизинец левой руки искалечен: в районе второго сустава искривляется под углом градусов в шестьдесят. Он выглядел донельзя утомленным — но не старым. Я знал, что ему где-то под семьдесят, но на вид не дал бы ему больше пятидесяти.
99 Когда я разглядел его толком, Кардинал опустил руки и, обронив «Мой черед», принялся изучать меня так же пристально, как я — его. Его глаза, как и у дяди Тео, прятались под приспущенными веками, но когда он что-то внимательно рассматривал, они широко раскрывались и были видны во всей своей красе: два омута, жидкой смерти. — Что ж, — заявил он, насмотревшись, — я ожидал увидеть несколько иное. Учтите, ждать слишком многого — не в моих привычках, так что не могу сказать, что я разочарован. Ну а вы? Как я вам показался? — Вы худой, — ответил я, подхватывая его небрежный тон. Правила игры были мне неизвестны, но если он хочет поиграть в беззаботную болтовню, пожалуйста. — Я думал, вы толще. Вы похожи на человека, который слишком часто засовывает себе два пальца в рот после обеда. Он рассмеялся: — Прелестно, мистер Райми. Искренность. Прямота. Честность. Последнее — большая помеха в жизни, но мы вас скоро от нее избавим. Да, я немного худощав. Когда-то я был полнее, но, знаете ли, работа, хлопоты с городом, дела да случаи... мне уже недосуг беспокоиться о еде и прочих мелочах.
100 — А зря, — ответил я. — Человек, который не имеет власти над собственным телом, вряд ли может претендовать на контроль над чем-то еще. Он вновь рассмеялся, затем погрузился в молчание, словно выжидая моей реплики. Проблема была в том, что мне ничего не шло на ум. Глядя ему в глаза, я старался не ерзать на месте. Наконец он улыбнулся, удовлетворенно кивнул и сжалился надо мной. — Значит, вы — мало кому известный Капак Райми. Красивое имя. Старое инкское имя, верно? Времен Атауальпы и Айаров, так? — Я не в курсе, — ответил я. — Я всегда думал, что имя у меня самое обычное. — О нет, — заверил он меня, — имя очень даже необычное. Я иногда что-нибудь почитываю. Нечасто, но бывает. Несколько десятков лет назад я прочел все, что известно об этих самых инках. Могущественный был народ. Ваше имя — фамилия их отца-основателя: его звали Манко Капак. В этом году ему откроют памятник. В нашем городе много чего связано с историей инков. Вы здесь придетесь ко двору, с таким-то именем.
101 А знаете, какой у инков был девиз? — Я помотал головой, замороченный этим странным разговором. — «Manan sua, manan Iluclla, manan quella». Означает: «Не кради, не убивай, не бездельничай». — На миг он умолк, задумавшись над сказанным. — С последней частью я согласен, — заявил он наконец. — Остальное — вздор. Никакой практической пользы. И однако же в этой фразе все инки: будь они практичными людьми, они бы не позволили испанцам вытирать об себя ноги. Ну ладно, об этом довольно. — Хлопнув в ладоши, он жизнерадостно потер руки. — К делу. Вы хотите знать, зачем я вас сюда сегодня вызвал, зачем я убил вашего дядю и всех его людей, кроме вас. Верно? — Этот вопрос приходил мне в голову, — сознался я. — Ну естественно. Но сначала скажите: есть догадки? Версии?
102 Я помотал головой: — Никаких. — Отлично! Чего терпеть не могу, так это предположений. На свете столько людей, которые предполагают, гадают, лелеют свои грошовые идейки... Просто с души воротит, мистер Райми. Презираю игроков в угадайку. — Он потряс пальцем у меня перед носом. — Никогда не отрицайте своего невежества, — заявил он. — Знание — мощное оружие. Радуйтесь, если что-то знаете; мудростью гордитесь. Но когда вокруг вас смыкается тьма невежества — а это бывает сплошь и рядом, — никогда не камуфлируйте невежество фальшивым знанием. Никогда не прикидывайтесь, будто знаете больше, чем на самом деле. На таких людей я время не трачу. Верующие, нахалы и эти, про-ни-ца-тель-ны-е... — Он сплюнул на пол. — Дурни! Идиоты! Пытаются спрятаться за турусами на колесах. Мало мы знаем, очень мало, мистер Райми, настолько мало, что даже сами не сознаем, какой это мизер. По мне, грешно замазывать чудеса этого мира выдуманными истинами, теориями и догадками.
103 Он вновь погрузился в молчание, обдумывая сказанное, порой кивая сам себе — словно в знак согласия. Как и прежде, я ничего не говорил, но минуты шли, голова у меня работала, и внезапно мне вспомнилась одна деталь произошедшего на складе. Поразмыслив над ней с минуту, я решил, что момент удачный, и, откашлявшись, выпалил: — Форд Тассо сегодня кое-что сказал. — Да? — Кардинал поднял голову, глядя отрешенно — я его сбил. Затем он опомнился, и его лицо засияло лукавством искушенного в жизни человека. — Мистер Тассо не склонен зря бросать слова на ветер, — заявил он. — Искусством молчания он владеет отменно. Если он говорит, то говорит по делу. — Он сказал нечто странное. В тот момент я особого внимания не обратил, но теперь, задним числом... Он говорил о снах. О том, что я... приснился вам...
104 Лицо Кардинала помрачнело. — Оказывается, я поторопился. Очевидно, мистер Тассо освоил молчание хуже, чем я думал. Впрочем, — протянул он, почесывая подбородок, — вреда тут не будет. Может, оно даже к лучшему. Я и сам все раздумывал, как заговорить об этом сне так, чтобы не показаться полоумным. Я вам расскажу, — решился он. — Станет ясно, зачем я вас вызвал. Ну... относительно ясно, — поправился он. — Возможно, вам будет трудно в это поверить, но тут я скажу лишь одно: отбросьте предрассудки, мистер Райми. Если эта ночь вас чему-то научит, то вот чему: вера — это все. Логика и реальность приходят и уходят, входят в моду и блекнут с каждым новым поколением. Религия, наука, святые угодники, техника. Тьфу! Поверьте, что мир реален — вот и весь фокус. Поверьте в то, что видите, слышите и ощущаете, мистер Райми, ибо вера — это сила. Вера — это прогресс. Сознательная вера — величайший дар, какой только может быть у человека.
105 На той неделе мне приснился сон, — продолжал он. — Ликвидацию вашего дяди и его людей я к тому времени распланировал — уже месяц как. Маловажное это было дело, я его в голове не держал. Жертва крохотной пешки — еженедельно я таких казню десятками. Но вот мне привиделось во сне, как его убивают. Я видел это, мистер Райми, как на киноэкране: пустой склад, Тео входит, ничего не подозревая, киллеры в боковых проходах. Я видел, как он вошел со своими людьми — людьми без лиц: мой сон на такие мелочи не разменивался! Я услышал, как взревели автоматы. Увидел, что Тео и его люди валятся как подкошенные, беспомощнее ягнят. Нет, лучше я сравню их с никчемными крысами, которых и хоронить-то по-людски не стоит — только зря возиться. Я уже хотел перевернуться на другой бок и перебраться в другой сон, повеселее, но тут заметил фигуру, которая была не на месте. Один из людей Тео остался стоять. Стрельба продолжалась, повсюду разрывались пули, а он стоял и улыбался, заносчивая сволочь, нахальный щенок.
106 Он направился ко мне. Подходил все ближе. Еще несколько шагов, и я заглянул ему в лицо: камера моего сна наехала на него, взяла максимально крупным планом. Его лицо все разрасталось и разрасталось. Самоуверенно улыбаясь, оно заполнило весь мир моего сна. Крупнее, еще крупнее. В этот момент я проснулся. И первое, что подумал; такой человек мне сгодится. Человек, которого так просто не убьешь. Самоуверенный, неистребимый. Его присутствие украсит мою организацию. Ценный кадр. И тогда, мистер Райми, я навел справки о людях Тео, его доверенных лицах, тех, кого он наверняка возьмет с собой на «стрелку». Мистер Тассо принес мне список имен, который я просмотрел по диагонали, следуя логике сна. Одно из имен бросилось мне в глаза, обожгло мою душу. Это было необычное имя.
107 Капак Райми. Индейское имя. Имя-пророчество. Ваше имя. — Он указал на меня рукой на тот случай, если я вдруг не понял. — Вот почему, мистер Райми, вы здесь. Вот почему вы не гниете на складе задницей кверху, мордой в пол, и легавые не очерчивают вас мелом. Благодарите мой сон и свое необычное имя. Не хотите ли устроиться ко мне на работу, мистер Райми? — учтиво спросил он. — Вы надо мной шутите, — выпалил я. — Шутите наверняка. Рассказываете мне какие-то дурацкие байки, лапшу на уши вешаете, хотите проверить, купится ли деревенский лох на вашу сказочку. Так вот — дудки. — Я приосанился и, негодующе раздув щеки, злобно уставился на Кардинала. Тот и бровью не повел: спокойный, ироничный, самоуверенный, он забавлялся со мной, точно кот — с жалким мышонком. — Зачем мне вам лгать, мистер Райми? — поинтересовался он. — Для смеха. Чтобы сбить меня. Чтобы посмотреть, как я среагирую. Он тихо засмеялся.
108 — Неужели в это так трудно поверить, мистер Райми? Мы все видим сны, не так ли? Мы все ощущали чувство «дежа-вю» и проживали в жизни сцены из наших снов. Почему бы мне не увидеть во сне вас? Что в этом такого невообразимого? — Потому что это вранье! — вскричал я. — Меня вы во сне вовсе не видели. Вы меня во сне не видели. Вы Кардинал, король города, Кинг-Конг на небоскребе. Вам не снятся такие, как я: если отсчитывать от вашего кресла, мы не просто ниже — мы копошимся под землей на миллионофутовой глубине Даже если вам случайно и приснились Тео и вся эта мочиловка, даже если вы вправду видели человека, который шел под градом пуль и в ус не дул, нет ни малейшей вероятности, что вы в реальности вызовете этого человека к себе и с полпинка предложите ему работу. Это было бы нелогично. А точнее, верх глупости.
109 Я умолк, ожидая, что на меня сейчас обрушится его гнев: насколько мне было известно, с Кардиналом никто никогда не спорил, по крайней мере с тех пор, как это чудовище подмяло под себя весь город. Нрав у него был бешеный, и срывался он по поводу и без повода. А я только что назвал его глупцом, не понимающим логики, да и лжецом в придачу. Мне кранты. Но взрыва так и не произошло. Отнюдь — он призадумался над моими словами, сцепив пальцы, надув губы. Наконец он заговорил. Задал мне вопрос: — Мистер Райми, вам известны тайны Вселенной? — Простите? — У меня отвисла челюсть. Что-что, а огорошивать собеседника неожиданными вопросами Кардинал умел.
110 — Тайны Вселенной: Вы в них посвящены? Водите ли вы знакомство с Господом Богом, Буддой или еще кем-то из сверхъестественных существ? Смотрели ли вы видеозапись «Большого Взрыва»? Способны ли вы объяснить, как устроена природа, как движутся небесные светила, как появился человек, как прогрессируют знание и техника? Постигли ли вы, благодаря науке или мистическому озарению, жизнь, как не в силах постигнуть ее мы, простые смертные? Если это так, извольте — я хорошо заплачу за такую информацию. Говорите. Колитесь. — Не понимаю, при чем... — Ничего-то вы не видите, — прошипел он. — К чудесам мира вы так же слепы и глухи, как и все мы; о светозарном сиянии Божественного творения вы ни бе, ни ме не скажете — ну прямо волосатый неандерталец. Мистер Райми, мы ничего не знаем о жизни, о правилах существования здесь и о том, что сокрыто за пределами нашего мира. Люди невежественнее свиней. О, у нас есть свои истины, догадки и мнения. Истин полно, выбирай на вкус: одна для христиан, другая — для евреев, третья — для мусульман. Каждая не менее верна и не менее глупа, чем любая другая. У нас есть ученые, великие умы, углубляющиеся в бездны времени и пространства, играющие с великими вопросами, как дети — с песком.
111 За все прожитые годы, — продолжал он, — я повстречал одного человека — всего одного, — который производил впечатление сведущего. Он был сумасшедший, пьяница-докер, не умевший ни шнурков завязать, ни куртку застегнуть. Он говорил загадками и нес околесицу, но каждое произносимое им слово пробирало меня до костей; в каждой фразе таилась какая-то темная, древняя истина. Послушав совсем недолго, я приказал убрать его: видите ли, я его боялся. Слишком уж убедительно он говорил. Я понял: еще немного послушаю и сам сойду с ума. Вот в чем беда с истиной, мистер Райми: она слишком велика для наших умишек. Мы встретились глазами; его взгляд обжигал. Его длинные пальцы вцепились в подлокотники кресла — да так, что едва не раздирали обивку в клочья. Похоже, Кардинал находил наш разговор серьезным. — После этого я плюнул на истину и знание, — заявил он. — Я и раньше-то не очень их любил, но с того дня я смирился с жизнью в невежестве и слепом смирении с судьбой. Я решил, что раз уж не могу понять Вселенную, буду плыть по ее течению и постараюсь выжать максимум результатов из ее непостижимых законов. Отныне я не буду искать новых ответов, доискиваться до новых фактов и тайн. Я оказался невеждой, мистер Райми, и предпочел гордо выставить свое невежество напоказ, носить его, как орден в петлице.
112 Вы знаете, в чем тайна моего успеха? — спросил он, вновь сменив галс. Я помотал головой. — Везение, мистер Райми. — Он сделал паузу, чтобы до меня лучше дошло. — Везение, — повторил он, — совпадения и счастливый случай. Вот из чего состоит жизнь. В нашем мире все взаимосвязано на том или ином уровне: вы наверняка слышали старую хохму, что стоит какой-нибудь пташке в Австралии взмахнуть крылом — и на той стороне Земли меняется погода. Преувеличение, но пример прекрасный, не хуже прочих. Все взаимосвязано, мистер Райми. Каждое слово — часть фразы, каждый поступок — часть пьесы. Автора ищи-свищи — некоторые, правда, придают ему форму богов и уравнений, но они просто идиоты... и однако же, несомненно ясно: все это — дело неких сверхъестественных рук. Все ниточки сплетаются в один узелок, иногда очевидный, но чаше тайный. Порой нам дают прочесть кусочек сценария; но в основном нам попадаются лишь обрывки боковых сюжетных линий. Над карапузом по имени Адольф Гитлер посмеялся какой-то еврей — и миллионы людей гибнут в лагерях смерти. Сперматозоид повстречался с яйцеклеткой — и вот вам зачатие Эйнштейна. Немытому мальчишке приснился сон — и вот появляется Кардинал. Причины и следствия...
113 Он умолк, встал, прошел к окну, сосредоточенно уставился вниз, на свой город. Я никак не мог понять, куда он, прах его подери, клонит. Из его уст вылетали слова какого-нибудь чокнутого пророка, уличного проповедника, вещающего об откровениях. Великий сценарий, Гитлер с Эйнштейном и прочее... Куда я только влип? У окна он простоял никак не меньше двадцати минут. Все это время я сидел, не шевелясь, потому что чуял: любое необдуманное движение опасно, любой ошибочный шаг равносилен смерти. Передо мной фанатик — самый могущественный в городе. «Осмотрительность» — слишком слабое слово для того, что мне потребуется. Наконец, после безмолвия, продлившегося целую вечность, он вернулся в свое кресло и вновь понес чушь.
114 Согнувшись, он подался вперед, сцепил пальцы и сурово уставился перед собой. — Я расскажу вам, мистер Райми, — заявил он, — как я управляю своей империей. — Оглянувшись по сторонам, он придвинулся ко мне поближе, постучал пальцем по моему колену и шепнул: — Очень-очень осторожно. И с хохотом откинулся на спинку кресла. — Все взаимосвязано, — повторил он, ритмично двигая руками вверх-вниз. — Что-что, а это я знаю наверняка. Чему-чему, а этому меня научили годы, прожитые на нашей планете. Рано или поздно все ниточки сплетаются в один канат. Все люди, от самого никчемного до величайшего, сцеплены узами. Ни один человек — не остров, если простите мне столь банальную цитату. Все мы связаны на том или ином уровне друг с другом, с миром, в котором живем, с его животными, с природой, с техникой. А может, даже со звездами и планетами. В астрологию я особо не верю, но и снимать ее со счета тоже не собираюсь.
115 Так, я отвлекся. Забудьте о планетах. Они лишь затемняют суть. Одной планеты зараз хватает, чтобы забить голову любому человеку, даже величайшему мудрецу. Оставим галактическую взаимосвязанность другому поколению, тем, у кого будет больше свободного времени и меньше неотложных дел. Я действую, сообразуясь со счастливыми случайностями и совпадениями. На них я и выстроил свою империю. На них я базирую свои решения в бизнесе. В соответствии с ними я выбираю себе друзей и врагов. Под их диктовку я правлю этим городом. Мистер Райми, я отдался в рабство фортуне — тем и живу. Пример. Несколько лет назад я купил ветхий доходный дом в районе порта. Ничего особенного в этом не было: у меня таких домов море. Я планировал реконструировать его и сделать на этом деньги, как водится у людей в моем бизнесе.
116 Спустя несколько недель, когда строительные работы еще не начались, у меня была «стрелка» с одним старым паханом. Он слегка захмелел — среди больших людей не все такие трезвенники, как я — и заговорил об этом здании. По-видимому, у него были кой-какие идеи, и он уже совсем собрался купить этот дом у владельца, когда я перебил у него покупку. Спьяну он начал твердить, что я поступил не по-честному. Потом предложил перекупить у меня дом. За три миллиона. «Даю тройку больших бумажек» — вот его подлинные слова. Тройку больших бумажек. Разумеется, я отказался: три миллиона — это ведь гроши. После «стрелки» он ушел своей дорогой, а я — своей. Я выкинул эту историю из головы: никакой пищи для ума. Спустя неделю или около того иду я по улице — в стародавние времена такое со мной бывало, — а ко мне привязывается бродяга и просит милостыню. «Мистер, тройки-бумажки не найдется?» — спрашивает. «Тройка-бумажка мне нужна». — Изображая бродягу, Кардинал скосил глаза и заговорил писклявым тенорком; пародист из него вышел бы неважный. — Вы хоть раз такое слышали, мистер Райми? — спросил он. — Хоть раз слышали о такой вещи, как «тройка-бумажка»?
117 — Полагаю, что нет, — ответил я, недоумевая, к чему он все это рассказывает. — И я не слышал. Ни разу до того момента и ни разу после. «Тройка-бумажка». Почти дословный повтор спустя неделю. Сначала из уст богатого алкаша, потом из уст такого же алкаша, только нищего. Совпадение? — Его лицо рассекла улыбка. — Я позвонил старику и спросил, остается ли предложение в силе. Он обалдел. Сперва решил, что я его разыгрываю — совсем как вы сегодня. Я уверил его, что говорю серьезно. Он согласился, с радостью, моментально. Здание доставалось ему за бесценок. Он это понимал, и я понимал. Никаких подковырок, никаких тайных условий. Я терял кучу миллионов, вот и все. Спустя несколько недель здание сгорело. Проводка, знаете ли, искрила. Вина тут ничья. Владелец и бровью не повел: он все равно собирался сносить эту ветхую хреновину. Значит, придется добавить пару монет на расчистку площадки. На фоне грядущего навара — гроши. Но вот рабочие разломали само здание и начали копать, чтобы убрать старый фундамент. И кое-что раскопали. Здание стояло — я не шучу — на древней братской могиле. Под руинами покоились тысячи мертвецов. Так и так радость небольшая — нормальные люди вряд ли будут отдавать свои кровные за квартирки над кладбищем, — но это еще не все. Оказалось, там хоронили ЧУМНЫХ БОЛЬНЫХ!!!
118 Тут он принялся хохотать и колотить кулаками по подлокотникам кресла, обливаясь злорадными слезами. — Нет, это надо же: чума, мать ее за ногу, — просипел он, отсмеявшись. — Лучше не придумаешь, а? Чума! А я-то хотел раскручивать этот престижный адрес с прекрасным видом... Как только слухи разнеслись, проект сдох. Вмешалось правительство: объявило это место историческим памятником и потенциальным источником эпидемиологической опасности одновременно. Газетчики, ухватившись за это дело, накопали всяких россказней и баек, которыми овеяно любое старое здание: случаи загадочной смерти, убийства, изнасилования и прочее. И, чтоб ему мало не казалось, с моего старого друга-пахана стребовали стоимость раскопок. В итоге домик стоил ему многих миллионов. Разорил его подчистую. И меня бы разорил, если бы я за этот дом держался. Даже моего влияния не хватило бы, чтобы уладить дело миром. Итак, благодаря околесице уличного бродяги я получил три миллиона в плюсе вместо кругленькой суммы в минусе. Моя империя сделала шаг вперед вместо нескольких назад. Плюнув на логику, я положился на случай — и вышел победителем.
119 Теперь начинаете понимать, мистер Райми? Я кое в чем разобрался, но никак не мог заставить себя поверить, что он говорит серьезно. — Вы никак не могли предположить, что такое случится, — возразил я. — Такой безумный поворот событий... Не могли же вы предвидеть... — Да нет, конечно! — оборвал он. — Разве я хоть раз сказал, что предвидел? Похоже, вы забываете мои слова, как только они слетают с моих уст. Я только что похвалился своим невежеством, мистер Райми. Об устройстве мира и силах, связующих нас воедино, я почти что ничего не знаю. Я вам не гадалка. В будущее не заглядываю. В свой рассказ я вложил совсем иную мораль.
120 Я дей-ству-ю, мистер Райми, в соответствии с наблюдаемыми мной явлениями и поступающими ко мне стимулами. Выводов не делаю, размышлять не размышляю, гипотез не выдвигаю, вопросов не задаю. Когда что-нибудь случается, — он щелкнул пальцами, — я вскакиваю с места. Когда я замечаю совпадение — свежевыкованное звено, щелчок одного из замков мира, — я немедленно ищу способ учесть его в своих планах, использовать, обратить себе в выгоду, увязать с собой и окружающей действительностью. Мистер Райми, все взаимосвязано. Это и есть разгадка, это и есть первый и единственный закон. Это надо знать. В это надо верить. А вот когда узнаете и поверите, сможете этим поль-зо-вать-ся.
121 Он замолчал и, потирая лоб костлявыми пальцами, задумался, как изложить свои идеи под другим углом. Я видел, что за его внешним спокойствием кроется разочарование; так и сяк он пытался ослепить меня величием своей тайны, подобрать нужные слова, достойные жемчужин его мудрости. Он был из тех, кто истово верит в свое кредо — хотя несколько минут назад отозвался о вере непочтительно — и жаждет обращать неверующих. Зачем ему обращать людей и почему он выбрал именно меня, я не понимал.
122 — Мистер Райми, у мира есть свои собственные законы, — подытожил он. — Понимать их нам необязательно — надо только им повиноваться. Как с тройкой-бумажкой. Логического подобия — ноль. Никаких признаков, будто эти двое как-то связаны между собой или что такой выгодный участок лучше продать. В из-вест-ных нам областях познания ничто не говорило, что это знак. Но мир... природа... боги... на каком-то уровне они были связаны. Что-то их объединяло. Общего звена я не увидел, но все равно его почуял. Почуял — и принял меры. Принял меры — и получил прибыль.
123 Помедлив, он глотнул воды. — Вот как я веду дела, — тихо проговорил он. — Глядя на меня, люди видят, какие бабки я зашибаю на бирже и в торговле недвижимостью. Смотрят на влиятельных друзей, которых я обхаживаю, — крупных шишек, с которыми я порываю незадолго до их неожиданных падений на дно общества. Они дивятся, откуда я столько знаю, почему так часто контролирую ситуацию, раньше всех предчувствую успех или неудачу. Считают меня мудрецом, на которого работает целая команда башковитых советников и мыслителей. Так вот, мистер Райми, — ничего они не понимают. Мой советник — мое нутро. Я действую по наитию. Не желаете ли выпить, мистер Райми? — осклабился он.
124 Пока он ходил за пивом к холодильнику, в соседнюю комнату, я обдумывал его слова и пытался доискаться до смысла. Я понимал: вполне вероятно, что это лишь игра — он кормит меня лживыми байками, проверяя на легковерие. Но выглядело все это очень натурально. Когда он вернулся и устроился в кресле, я сказал: — Этот способ не сработает. Никак не может сработать. Против вас то и дело будет действовать закон средних чисел: потери в любом случае превысят прибыли. Все равно как играть в покер, не глядя в свои карты: может, несколько раз и выиграете, но не будете знать, когда имеет смысл рискнуть большими деньгами. Вы отдались бы на волю рока. Вы были бы бессильны. Так что не работает ваш способ.
125 — Нет, мистер Райми, он работает. — Он показал на свой кабинет который, при всей скудости обстановки, ясно свидетельствовал о богатстве и высоком положении его хозяина. — Живое доказательство — я сам. Помните, с вами не уличный проповедник разговаривает, не студент с занятной теорией, не игрок в рулетку с новейшим методом стопроцентно верного выигрыша. Говорит человек, сделавший себя сам. Я живу с капитала, накопленного за десятки лет процветания — процветания, гарантированного этим законом. Это вам не «может быть», мистер Райми, а неоспоримый факт.
126 Конечно, метод не так прост, как можно было бы подумать на примере «тройки-бумажки». Пример этот я привел, поскольку он очень уж наглядный и колоритный. Обычно связи куда как тоньше, куда как неуловимее. Замечать их — почти непосильный труд, сообразить, как действовать на их основе, — запредельное чудо. Легче легкого ошибиться, шагнуть не туда, упустить шанс. Тут нужны мозги — чтобы руководить действиями, но и храбрость, чтобы на старте приказать мозгам заткнуться; дело сдвинется с мертвой точки, только если ты будешь готов довериться своим инстинктам, даже если голова им перечит, даже если очевидно: нутро тебе врет. Иногда обжигаешься. Я сам сто раз опалял пальцы. Раз или два обгорал всерьез. Умей жить рядом с огнем. Потому что стоит тебе повернуться спиной к избранной тобой дороге — хоть единожды, — ее чудесная благодать покинет тебя навеки. Ты снова станешь частью реального мира — серым, заурядным, как все, кандальником — и больше уже не вырвешься.
127 Вот почему сегодня вы здесь, мистер Райми. Реальный мир тут ни при чем — а вот сон о странном человеке, который мне приснился, очень даже при чем. Затем я и отыскал человека со странным именем. Это тот, кто мне нужен? Или он чересчур странный? Либо недостаточно странный? — Он улыбнулся. — Время покажет. Время все показывает, дай только ему волю. Нутром я чую: вы — это тот, кто мне нужен, вы — человек из снов, но... — Множественное число. — Простите? — Вы сказали «снов». Во множественном числе. Я думал, вам приснился только один. Раньше вы... — Я осекся. Искривив лицо в эпически брезгливой гримасе, он пялился на меня, как на отвратительный штамм какого-нибудь вируса.
128 — Нечаянные обмолвки, мистер Райми, — произнес он со стальным лицом и холодными глазами, — это золотые самородки, за которые люди вроде меня убивают. Они обнажают самые постыдные слабости, самые хрупкие струнки, самые уязвимые места людского племени. За ними следует фанатично гоняться, беречь их как зеницу ока и никогда не разоблачать их без задней мысли. Я совершил ошибку. Сболтнул о том, о чем говорить не собирался. Вы заметили. Поздравляю. Но затем вы дали понять, что знаете. Очень глупо. Я приказывал ликвидировать людей, слышавших и не такие серьезные вещи. Вы еще не знаете истинного значения этого — пока не знаете: просто дурацкая обмолвка, на ее основе можно предположить все что угодно. Но вы умны, мистер Райми, и теперь у вас есть зацепка, и, не сомневаюсь, именно ее вы постараетесь использовать когда-нибудь в будущем, когда все прояснится и наши дороги начнут сближаться. Я профессиональный параноик. Вы только что дали мне основание особенно остерегаться вас. Итак, это была дурацкая оплошность. Я вам ее спущу — сочтем это «удачей новичка», — но в будущем, если вам подвернется что-нибудь этакое: душите в зародыше! Держите свои тайны в глубоком секрете, — посоветовал он мне, рассеянно подтягивая свои мешковатые штаны. — Даже самые махонькие и глупенькие. «Из ничего и выйдет ничего», — сказал король Лир. Отнюдь — мистер Райми, из ничего выходит все. Нет такой мелочи, которая ускользнула бы от взгляда великого человека. Нет ничего маловажного, каким бы безобидным оно ни казалось. Запишите это у себя на лбу. Когда-нибудь эта идея спасет вам жизнь. Или как минимум помешает вам ее профукать, на грани чего вы только что были.
129 Затем Кардинал пригласил присоединиться к нашей маленькой компании третьего человека. Это была женщина, которую он представил как Соню Арне. После того как мы обменялись рукопожатием, она села на стул, который сама передвинула к окну, как только вошла в кабинет. Это была привлекательная дама лет сорока с лишним, с умеренным макияжем и проседью в волосах. Черты ее лица обличали ум, наблюдательность — но и доброту. Одета элегантно: безупречно отглаженная юбка, блузка нейтрального стиля — имидж серьезной, не склонной к шуткам деловой женщины. — Мисс Арне, — произнес Кардинал, — это Капак Райми. Ваш будущий сотрудник. Я хочу, чтобы вы обучили его вести бизнес. Введите его в курс дела. Познакомьте с нужными людьми. Постарайтесь, чтобы он знал назубок правила и секреты нашей профессии. — Он улыбнулся. — Я хочу, чтобы он стал вашим золотым медалистом, мисс Арне. Если он обучится быстро, отлично. Если нет, бейте его нещадно.
130 — Без проблем, — ответила она, окинув меня профессиональным взглядом. — Симпатичный — это уже хорошо. Менее агрессивный костюм, цветовое пятно, чуть подправить прическу... Позвольте мне услышать ваш голос, Капак. — Легко. Как вам лучше — чтобы я просто так потрепался или наизусть что-нибудь прочесть? Из Китса, из Элиота, из «Сказок Матушки-Гусыни»? Улыбнувшись, она одобрительно кивнула. — Хороший голос. Сильный. Уверенный. Вселяющий доверие. Думаю, с этим юношей никаких проблем не будет. Несколько недель под моим заботливым крылом — и он станет одним из лучших агентов в нашем богоспасаемом городке. Гарантирую. — Агентов? — Нахмурившись, я перевел взгляд на Кардинала.
131 — Мисс Арне возглавляет мое страховое подразделение, — пояснил тот. — Она — просто виртуоз. Мисс Арне научит вас продавать страховые полисы. — По-ли-сы? Что за хе... А-а! — просиял я. — Понял. Стра-хов-ка. Ясно. Вы имеете в виду «крышу». Рэкет. Его лицо побагровело, и я тут же понял свою оплошность. И поспешил на попятный. — Нет-нет... Я имел в виду... Ну, вы понимаете... Если вы предпочитаете называть это «страховкой», я ничего против не имею. Я не... — Мистер Райми, — зарычал он, — если бы я хотел сказать «крыша», я бы так и сказал. Ни единого раза в жизни я не стеснялся называть вещи своими именами. И ради вас этой привычке не изменю. Рэкет стал основой моего успеха: он позволил мне встать на ноги в бизнесе и все еще обеспечивает значительный процент моих доходов. Однако я не хочу, чтобы на данном этапе вы занимались такими делами. Это предстоит вам позднее — то ли как основное занятие, то ли как хобби. В данный момент вы сосредоточитесь на страховом деле. Мисс Арне научит вас, как продавать полисы и кому. Она ознакомит вас с широким спектром страховых услуг, которые мы предлагаем, научит ими хвастаться, а затем напустит вас — на самых что ни на есть законных основаниях — на добрых граждан нашего города. Уяснили?
132 Я вытаращился на него с недоумением, которое быстро перешло в гнев. — Ах вот зачем вы меня к себе сегодня вызвали? — взревел я, забыв, кто здесь главный. — Чтобы страховщика, мать вашу так и так, из меня сделать? — Тут я услышал вскрик Сони и уголком глаза увидел, как она шокированно закрыла рот рукой. Плевать. Пусть эта сволочь меня прикончит. Торговым агентом в крахмальной рубашке я не стану — ни ради Кардинала, ни ради Бога, ни ради Дьявола. В этот город я приехал, чтобы стать гангстером, — и свою мечту за стабильный доход и законную профессию не продам. Делайте со мной что хотите! — Послушайте, — начал я, но Кардинал погрозил мне властной рукой, и у меня отнялся язык. — Мистер Райми, — прошипел он, — не стоит так нервничать. Я понимаю ваши тревоги. И осознаю, что эта перспектива не вяжется с ожиданиями, которые возникли у вас за последние два часа. Но вы должны научиться полагаться на мой ум. Я старше вас и гораздо опытнее. Я знаю, что делаю.
133 Видите ли, поправить свое положение в этом городе вы можете двумя путями. Вы можете начать снизу и постепенно подняться наверх... также вы можете начать сверху, а затем научиться скрести дно бочки: поверьте, это не так противно, как вам кажется. Мисс Арне, не соизволите ли поведать мистеру Райми, как началась ваша карьера в этой компании? — Я была проституткой, — сообщила она. Тут я заткнулся. Вытаращился на нее огромными, с футбольные мячи, глазами. Эта чистая, аккуратная, культурная женщина — и проститутка? Поверить невозможно. — Это правда, — ответила она на мой немой вопрос. — Я обратилась сюда в надежде занять вакансию секретарши. Кардинал увидел меня, оценил положительно, отвел меня в сторонку и предложил должность в сфере проституции. Он описал мне условия контракта, потенциальный доход, часы работы, возможности карьерного роста и так далее. Это было соблазнительное предложение и, хотя ранее я никогда не думала об этой профессии, я решила принять его.
134 — Много ли клиентов у вас было? — спросил Кардинал. — Достаточно. Я принимала всякого, кого вы мне присылали. Я хорошо справлялась. Шла нарасхват. — А каким образом вы теперь оказались здесь, мисс Арне, в одежде, которую мистеру Райми не по карману даже пощупать? — Я копила деньги, — ответила она. — Накопив достаточную сумму, чтобы уйти на пенсию, я пришла и сообщила вам, что с меня достаточно, а затем попросила предоставить мне другую должность в компании — законную. В свободное время я ходила на курсы, многому научилась у своих клиентов-бизнесменов и пришла к выводу, что могу предложить людям что-то еще, кроме своего тела. — Так и вышло, — переключился Кардинал на меня. — У мисс Арне невероятные математические способности, а также дар проникать за несколько секунд в тайный смысл любого, даже самого мудреного документа. Я устроил ее в одну из моих страховых компаний, что в цокольном этаже, и пять лет спустя она оказалась в директорском кресле.
135 Прекрасная история успеха, мистер Райми. Из девок — в директора. Славный взлет. В этом городе случается много похожих историй. Они случаются, случались и будут случаться. Если таковы и ваши чаяния, удачи вам: желаю всего наилучшего. Но в этом случае вы мне ни к чему. — Вновь подавшись вперед, он пригвоздил меня к стулу колючим взглядом. — С такими взлетами беда одна — у них есть свой потолок. Поднимаешься на самую вершину — а дальше уже некуда. У мисс Арне здесь отличная должность, огромный оклад, обеспеченное будущее. Но в число моих генералов ей не войти. Она так и останется всего лишь служанкой, одной из самых богатейших моих пешек. Ей некуда идти дальше. Она достигла своей максимальной высоты и теперь лишь коротает время, пока старуха-смерть не унесет ее на тот свет. — Обернувшись к Соне, он осклабился. — Не в обиду вам, мисс Арне. Я просто аргументирую свою мысль.
136 — Да я не обижаюсь, — отмахнулась она. — Господи, я совсем не против быть пешкой. На таком-то окладе! — Что ей обижаться, — подтвердил он. — У нее есть все, чего она решила достичь. И даже больше. Только дурень тянется за солнцем и рискует обжечься, когда луна у него уже в руках. Тупая, бессмысленная, глупая жадность... Вот что мне нужно, мистер Райми, — заявил он, сощурившись. — Мне нужны жадные дурни. Целые орды. Я их обожаю. Жадные, глуповатые парни — но смекалистые и сильные духом. А их на свете можно посчитать по пальцам. Тупая жадность редко сочетается с профессионализмом. Людей, у которых есть только одно из этих свойств, сколько угодно. Но чтобы сразу оба... Таких-то я все время и высматриваю: тех, кому всегда мало, тех, кто вечно ненасытен, тех, у которых хватает энергии и ума, чтобы гоняться за мечтами их жалких алчных душонок. Вот каковы они, мои ненаглядные.
137 Мистер Райми, я полагаю, что ваш ум, сила духа и жадность мне подходят. Доказательств у меня нет — в таких случаях их никогда не бывает, — но покамест вы производите на меня хорошее впечатление, и я готов на вас поставить. Вот почему я с самого начала даю вам такую хорошую должность. Стра-хов-ка, — проговорил он по слогам. — Звучит скучновато, так? Наводит на мысли о занудах, которые только и могут, что языком трепать. Мне понятно ваше нежелание связываться с этой профессией. Он взял со стола какую-то марионетку и начал с ней забавляться. Виртуозно дергая за ниточки, заставлял ее плавно двигать руками, ногами и головой. Сделал так, чтобы она потанцевала. Усадил ее. Принудил вскочить. Играя со своей куклой, он умиленно улыбался, а мы с Соней, прикусив языки, не сводили глаз с этой детской забавы. Натешившись, Кардинал швырнул марионетку на пол и продолжал свою речь как ни в чем не бывало:
138 — Но это увлекательная сфера, мистер Райми. Поучительная. Страховое дело научит вас всему, что только следует знать о людях. Успешные страховые агенты — не наша мисс Арне и ей подобные, а те, кто после нескольких лет работы уходят в другие области, где можно продвинуться куда как дальше — это те, кто считает работу учебой, кто, изучая своих клиентов, постигает тайные пружины их характеров, их страхи, их сокровенные грезы. Они познают, почему люди ведут себя именно так, а не иначе. Это развивает интуицию, проницательность, интеллект, подает мысли. Рэкетиры ходят себе, бряцая оружием и играя мускулами, и собирают деньги. Никакой утонченности, никакого стиля, никакой системы познания. Наемные отморозки. Пугаешь человека — имеешь бабки. Просто до примитива. Вы можете всю жизнь заниматься рэкетом, сколотить капитал, создать свою личную мини-империю — и все же мне от вас будет куда меньше толку, чем от жадного недомерка с месячным опытом страховщика.
139 Вот почему я хочу, чтобы вы сначала прошли путь законопослушного человека. Я хочу, чтобы вы учились, мистер Райми. Я хочу, чтобы вы приобрели опыт в мире законности, правопорядка и честных людей. Затем, когда вы дойдете до кондиции, я попрошу вас нырнуть в глубину, в подводный мир, мир желаний, мечтаний и смерти. Мир этот темен и опасен; он испепелит вас, если вы сунетесь в него раньше срока. Сначала страховое дело. «Крыша» — и другие сферы — потом. Я хочу, чтобы так было. И так будет. Согласны? Я был не особенно доволен. Говорил он дельно, но за много лет Кардинал побывал сутенером при многих тысячах политиков и наверняка перенял кое-какие их ловкие, коварные уловки. «Страховой агент». Противно. Но, учитывая время, место, характер человека, сидящего передо мной, и наличие трупа за моей спиной... разве я мог перечить?
140 — Согласен, — процедил я, сам об этом жалея. — Хорошо. — Потирая руки, он мигнул в сторону Сони. Та, уловив намек, встала и замерла, ожидая разрешения удалиться. Он в последний раз за этот вечер обернулся ко мне — король, отпускающий слугу. — Можете идти, мистер Райми, — заявил он. — Завтра, как только мисс Арне за вами пришлет, выходите на работу. Предполагаю, это будет утреннее совещание у «Шанкара». — Кардинал покосился на мисс Арне. Та кивнула в знак подтверждения. — Сейчас мистер Тассо сопроводит вас в ваше новое жилище. Также в ближайшем будущем он свяжется с вами и преподаст вам ряд уроков, не имеющих отношения к сфере страхования. Это все, мистер Райми. Учитесь, не мешкая. Работайте, не жалея сил. Не забывайте свои мечты.
141 Доброй ночи. На сем аудиенция завершилась. Он утратил ко мне интерес, и я был волен уйти. Я встал — мое сердце стучало, как тамтам средней величины, колени дрожали, но не сильнее, чем следовало ожидать в данной ситуации — и вслед за Соней вышел в приемную, где ожидал меня Форд Тассо. — Жив еще, курилка? — нагло подмигнул он. — Боже, — выдохнула Соня, проводя по лбу накрахмаленным белоснежным платком. — Сколько тут ни проработай, привыкнуть невозможно. Четыре года с лишним, как там не бывала — и уже было думала, что смогу противостоять ему, как большая девочка, не обмирая от страха. — Она улыбнулась, смеясь над собой. — Это у меня типичная мания величия, наверно. Погодите, а ведь вас он не выбил из колеи, верно? — Она испытующе уставилась на меня. — Никогда не слышала, чтобы с Кардиналом разговаривали таким тоном, да еще и в его собственной берлоге. По крайней мере если кто и разговаривал, то в живых не остался и поведать об этом не смог. Вы ему нравитесь, Капак. Надо же, он даже назвал вас «мистером Райми».
142 Форд вскинул голову: — Он тебя мистером Райми назвал? — Ну да, — недоуменно подтвердил я. — А что в этом такого? Конечно, звучит как-то слишком учтиво, чопорно, но... Форд расхохотался над моим невежеством. Кардинал не питает уважения к представителям рода людского, — пояснил он. — Большинство нагоняет на него скуку. Кое-кто раздражает. Людей, которые ему нравятся, он зовет по имени. Людей, с которыми ведет дела, — по фамилии. И только самых близких — людей с верхушки нашего корпоративного дерева, тех, кого он знает и уважает — он именует «мистер», «миссис» или «мисс». Обычно проходит много лет, прежде чем он решается на такой шаг: я проработал на него восемь лет, прежде чем он начал меня звать «мистером Тассо», а не «Фордом». Это типа хорошей оценки, знак, что ты достиг вершины и прочно на ней уселся. Никогда не слышал, чтобы он обращался так к безвестным мальчишкам, только что притащенным с улицы.
143 Защемив мой подбородок своими длинными пальцами, Форд наклонил мне голову направо, затем налево, отпустил, хмыкнул. — Похоже, ты далеко пойдешь, сынок. Думаю, правильно я сделал, что не дал Винсенту тебя замочить. Поскакали. — Он добродушно шлепнул меня по руке. — Устроим тебя переночевать. Как тебе понравится номер в «Окошке»? — Дело хорошее, — пробубнил я и побрел вслед за ним вниз, где мы получили назад обувь и отправились по своим делам.
144 * * * «Окно в небо», «Шанкар», «Парти-Централь» — три здания, три колонны, на которых держалась империя Кардинала. Одно, чтобы спать, второе, чтобы есть, третье, чтобы заниматься бизнесом. Еще шесть часов назад я и мечтать не мог, что буду курсировать между ними. Отель «Окно в небо» был размером с большой поселок: колоссальный куб из алюминия и стекла, окруженный морем сверкающих машин. Отелей в городе было полно, но только в «Окне» останавливались самые что ни на есть сливки общества. Работая у Тео, я немало о нем слышал. Мелких гангстеров хлебом не корми, только дай порассуждать о всем шикарном, а «Окно в небо» было — всем шикам шик.
145 Например, широкоэкранный телевизор в каждом номере, связанный кабелем с видеотекой — звонишь и заказываешь, что душа пожелает. Четыре бара. Три бассейна. Два тренажерных зала. Ресторан. Самые безопасные во всем городе телефонные линии — защиту от «жучков» регулярно осуществляли лучшие эксперты. Бесплатные наркотики — подарок отеля (полиция «Окно» не обыскивает; полиция на «Окно» и взглянуть не смеет). На четных этажах — по массажному салону. На каждой двери электронный замок. Никаких краж, никаких девиц, без спроса навязывающих свои услуги, — «Окно» охранялось тем же Контингентом, который обеспечивал личную безопасность Кардинала.
146 Девушке-портье Форд не сказал ничего. А та улыбнулась, взяла у меня отпечатки пальцев и образец подписи, спросила, есть ли у меня при себе фотография паспортного формата, а услышав отрицательный ответ, проводила к будке-фотоавтомату, втолкнула внутрь и задернула занавеску. Блеснула вспышка, запечатлев на пленке мою ошарашенную рожу. Девушка отдернула занавеску и велела мне где-нибудь присесть — она меня позовет, когда все будет готово.
147 В вестибюле мы провели семь-восемь минут максимум. За это время я увидел двух телезвезд, знаменитую актрису, вокруг которой в любом другом месте столпился бы народ, десятерых находящихся в розыске бандитов, знакомых мне по фото (каждый из них был по меньшей мере раз в пять могущественнее покойного Тео), и столько миллионеров, сколько я за полгода жизни в городе не повидал. Портье подозвала нас к стойке и вручила мне мою гостевую карточку. На меня пялился обалдевший Капак Райми; слева от фото красиво располагались его имя, отпечатки пальцев и номер комнаты.
148 — Это ваша кредитная полоса, — пояснила она, указав на вставленную в карточку узкую металлическую нить. — Предъявляйте ее во всех учреждениях досуга — барах, бассейнах и так далее, и вас обслужат. — И какова сумма моего кредита? — спросил я. — Кредит неограниченный, — сообщила она. — Мне это по карману? — спросил я у Тассо. — Кардиналу — да. — А что, обо всех его подданных так пекутся? — Только о любимчиках. Пошли. Мне еще надо поспеть в кроватку.
149 Лифт по сравнению с «Парти-Централь» выглядел заурядно. Просторный, современный, чистый — но без лифтера, без всех этих занятных манипуляций рычагами. Вышли мы на восьмом этаже. До номера идти было недалеко. Я провел карточкой по сканеру у двери. Дверь с резким звонком отъехала в сторону, и мы вошли. После пышного вестибюля комната удивила меня своей теснотой и непримечательной обстановкой. Несколько картин, растиражированный в миллионах экземпляров коврик, в углу — ваза с пластмассовыми цветами. — Ну, как тебе? — спросил Форд и привернул регулятор: светильники слегка потускнели. — Сойдет, — произнес я, пытаясь скрыть разочарование. — Если хочешь, можешь еще что-нибудь подзаказать, — пояснил он. — Новую кровать, если эта тебе не катит. Побольше картин. Статуи. Лишний телик. Другой ковер. У них есть каталог — там, в комоде найдешь — на все вкусы. — М-м-м... — Вот это уже другое дело! — В любом случае лучше того места, где теперь прохлаждается дядя Тео, — пошутил я. — Похоже, не очень-то тебя расстроила его смерть, — заметил Тассо.
150 Я философски пожал плечами: — Я знал его всего несколько месяцев. Он мне нравился, но наш бизнес — грязный бизнес, мы знали, чем рискуем. Так уж заведено. Форд понимающе кивнул. — Правильный у тебя взгляд на жизнь, — сказал он. — Людей убивать приходилось? Я помотал головой. — Интересно будет посмотреть, как ты себя поведешь, когда час придет. Одно дело — закрывать глаза на чужую смерть и другое — когда сам причиняешь смерть другим. На этом и проверяется, создан ты для бандитской жизни или не создан, кто ты — лотошник два-на-грош или серьезный человек. — Кардинал думает, что я гожусь. — Угу. — А он редко ошибается. — Нет, — возразил Форд, — ошибается он часто, как все люди. Только кто ему посмеет об этом сказать? Вот и вся разница. — Он подавил смешок. — Да ты не волнуйся: когда он кадры подбирает, то промашек не дает. Конечно, и фуфловые ребята наверх пролезают, но редко. Если он в тебе что-то нашел, значит, так оно и есть. Хорошо в людях разбирается.
151 — А по-вашему, какие виды он на меня имеет? — спросил я с любопытством. — Не знаю, сынок. Говорю как на духу. Пусть я — Кардиналова сильная правая рука, но это еще не значит, что он мне тайны доверяет. По большей части он — закрытая книга. Научись свыкаться с этим и не обижаться — либо сваливай, пока не поздно. Попробуешь раскачать эту лодку — пойдешь на обед акулам. Обдумав его слова, я ухмыльнулся и указал на потолок: — Но все равно вряд ли я попаду слишком высоко. Если бы он задумал сделать из меня шишку, он бы мне дал номер люкс на верхнем этаже. Форд неохотно улыбнулся. — Да, сынок, амбициями тебя Бог не обидел, — заметил он. — Обычный человек скакал бы от радости, если бы его подпустили к дверям отеля. А ты получил отдельный номер на восьмом и страдаешь, что не выше. — Он покачал головой. В его голосе выражалась смесь удивления и досады. — На верхотуре «Окна» селят королей, президентов и всяких там религиозных шишек. Ты не из их компании, так что веди себя как нормальный: встань на колени и поблагодари бога, которому молишься, и хорошенько его попроси не выдергивать из-под тебя ковер, а то, сынок, с восьми этажей высоко падать. — Он погрозил пальцем, щелкнул меня по носу и, подмигнув, удалился.
152 Впервые за эту длинную невероятную ночь я остался один. Двигаясь медленно, как во сне, я бродил по комнате, снова и снова прокручивая в голове свой разговор с Кардиналом. Со склада — в лимузин, из лимузина — в «Парти-Централь». Порой мне казалось, что все это наваждение, что я погиб там, в порту, а все это — последний затянувшийся момент моей жизни, мой финальный сон. Так не бывает. В любую минуту я проснусь и... Я осознал, что не справлял нужду почти что — я взглянул на часы — девять часов. Спешно посетив соответствующее помещение, я вымыл руки, почистил зубы и собрался лечь спать. Когда я уже забирался под одеяло, до меня дошло, что за все месяцы жизни в городе я еще не видел восхода солнца. Я подтащил к окну стул, раздвинул шторы, уселся и приготовился любоваться лучшим зрелищем в природе. Голова у меня по-прежнему шла кругом, пальцы била дрожь от запоздалого шока. Я на минутку откинул голову назад, чтобы отдохнула шея, и внезапно, не успев совладать с собой, заснул.

Связаться
Выделить
Выделите фрагменты страницы, относящиеся к вашему сообщению
Скрыть сведения
Скрыть всю личную информацию
Отмена