| Тайная история |
| 1 | Донна Тартт Тайная история. |
| 2 | Брету Истону Эллису, чьё великодушие я всегда буду с благодарностью помнить, и Полу Эдварду МакГлойну – вдохновителю и меценату, лучшему другу до конца моих дней. *** Книга первая И вот, я задаюсь вопросом о том, кто и как становится филологом, и утверждаю: 1. в юности человек не имеет ещё ни малейшего представления о древних греках и римлянах, 2. он не знает, пригоден ли он к тому, чтобы сделать их предметом своего изучения... Фридрих Ницше. Из заметок к ненаписанной книге "Мы, филологи" *** Так давай же уделим беседе добрую толику времени, и речь у нас пойдёт о воспитании наших героев. Платон. Государство, книга II *** Пролог В горах начал таять снег, а Банни не было в живых уже несколько недель, когда мы осознали всю тяжесть своего положения. Кстати, нашли его только через десять дней после гибели. Это была одна из самых крупных поисковых операций за всю историю Вермонта – полиция штата, Национальная гвардия, ФБР. В колледже отменили занятия, в Хэмпдене временно закрыли красильную фабрику, люди приезжали из Нью-Хэмпшира и Нью-Йорка, даже из Бостона. Странно, что бесхитростный план Генри прекрасно сработал, несмотря на все непредвиденные обстоятельства. Мы ведь вовсе не собирались прятать тело. На самом деле мы просто оставили его там, куда оно упало, понадеявшись, что случайный прохожий наткнётся на него прежде, чем исчезновение Банни заметят. Всё говорило само за себя: шаткие камни, осыпавшийся край обрыва, на дне ущелья – труп со сломанной шеей. Обычный несчастный случай. Смиренно пролитые слёзы, скромные похороны – всё могло бы пройти тихо и незаметно, если бы той ночью не выпал снег. Он полностью занёс тело Банни, и через десять дней, когда наконец настала оттепель, участники поисков – полиция, ФБР, волонтёры – обнаружили, что всё это время ходили по его трупу, утаптывая снег в плотную ледяную корку. |
| 3 | Люди в форме, вспышки фотоаппаратов, толпы народа, облепившие Маунт-Катаракт, как муравьи сахарницу, – трудно поверить, что такой шум поднялся вокруг происшествия, ответственность за которое отчасти лежит на мне. Ещё труднее поверить, что через всё это мне удалось пройти, не вызвав и тени подозрения. Но пройти, увы, ещё не означает уйти, и хотя некогда я полагал, что тем апрельским днём навсегда покинул злополучное ущелье, сейчас я в этом совсем не уверен. Теперь, когда поиски давным-давно закончились и в моей жизни всё спокойно идёт своим чередом, я начал понимать, что, воображая годами, будто нахожусь где-то ещё, я всё это время был только там – на краю обрыва, у заполнившихся грязью следов от колёс в молодой траве, где тёмное небо нависает над дрожащим яблоневым цветом, а в воздухе уже чувствуется похолодание – предвестие снега, который выпадет ночью. – А вы-то что здесь делаете? – удивлённо воскликнул Банни, заметив нас. – Да так, папоротники ищем, – ответил Генри. После того как мы постояли, перешёптываясь, в подлеске (последний раз взглянуть на тело, осмотреться – не обронил ли кто ключи или очки, не забыл ли чего) и гуськом потянулись через лес, я ещё раз оглянулся. И хотя я помню наш обратный путь и первые одинокие снежинки, парящие на фоне сосен, помню, как мы с облегчением набились в машину и выехали на дорогу, словно семейство, отправившееся на пикник, помню, как Генри с каменным лицом объезжал рытвины, а мы вертелись на сиденьях и болтали, как дети, хотя я слишком хорошо помню ту ужасную долгую ночь и все последующие ужасные долгие дни и ночи, стоит мне оглянуться, и как будто прошедших лет не было и в помине, оно вновь у меня за спиной – чёрное пятно ущелья, выплывающее из-за зелёных ветвей, – картина, которая останется со мной навсегда. |
| 4 | Наверное, сложись всё иначе, я мог бы писать о многих других вещах, но теперь у меня нет выбора. В моей жизни была только одна история, и лишь её я могу рассказать. (прим. Следует пояснить, что название книги отсылает к произведению византийского историка Прокопия Кесарийского, ок. 500-562 гг. Исполняя обязанности военного летописца при дворе императора Юстиниана, он написал восьмитомную "Историю войн", которую снабдил "неофициальным" дополнением – памфлетом под заглавием "Anecdota". В нём он излагает закулисные причины описанных в "Истории" политических событий и весьма критически оценивает действия императора. Греческое название памфлета переводилось на английский как "The Secret History", а на русский – как "Тайная история"). *** Глава 1 Существует ли такая вещь, как "трагический изъян" – зловещая тёмная трещина, пролегающая через всю жизнь, – вне литературы? Когда-то я полагал, что нет. Теперь же уверен, что существует. И в моём случае это, видимо, болезненная и неудержимая тяга ко всему, что исполнено внешнего блеска и великолепия. (прим. Традиционный русский перевод этого термина аристотелевской эстетики – "трагическая ошибка": "Остаётся среднее между этими крайностями: такой человек, который не отличается ни добродетелью, ни праведностью и в несчастье попадает не из-за порочности и подлости, а в силу какой-то ошибки, hamartia...", Поэтика, 1453г). *** A moi. L'histoire d'une de mes folies (фр. О себе. История одного из моих безумств, А. Рембо. Одно лето в аду). *** Меня зовут Ричард Пэйпен. Мне двадцать восемь лет, и я впервые увидел Новую Англию и Хэмпден-колледж, когда мне исполнилось девятнадцать. Я уроженец Калифорнии, и, как теперь понимаю, меня можно назвать калифорнийцем в том числе и по складу характера. В последнем я смог признаться себе лишь недавно... |
| 5 | Впрочем, это не важно. Вырос я в Плано, маленьком городке на севере Силиконовой долины. Ни братьев, ни сестёр у меня не было. Мой отец держал автозаправку, а мать сидела дома. Потом, когда я стал старше, а жизнь – дороже, мать устроилась на работу – диспетчером в офис одного из крупных заводов микроэлектроники в окрестностях Сан-Хосе. Плано. Это слово вызывает в памяти ряды типовых бунгало, автокинотеатры, источаемые асфальтом волны жара. Проведённые там годы сложились для меня в некое прошлое, расстаться с которым оказалось так же легко, как выбросить пластиковый стаканчик. В некотором смысле это было весьма ценным подарком судьбы. Покинув родительский дом, я сочинил новую, куда более привлекательную историю детства, полную расхожих образов, обычно возникающих при упоминании Калифорнии, – красочное прошлое, легко доступное для посторонних. Ослепительный блеск этого вымышленного детства – бассейны, апельсиновые рощи, милые разгильдяи-родители, занятые в шоу-бизнесе, – полностью затмил тусклое однообразие детства подлинного, размышляя о котором я не могу вспомнить ничего, кроме унылой мешанины предметов: кеды, в которых я ходил круглый год, дешёвые книжки-раскраски, старый, потрёпанный мяч – мой вклад в игры с соседскими детьми. Мало интересного, и уж совсем ничего радующего глаз. Я был тихим, высоким для своих лет подростком с щедрой россыпью веснушек на лице. Я не мог похвастаться большим количеством друзей, но было ли это осознанно принятым решением или же просто стечением обстоятельств, я не знаю. Помнится, учился я хорошо, но среди первых учеников никогда не был. Мне нравилось читать – Толкиена, приключения Тома Свифта, но против телевизора я тоже ничего не имел и частенько проводил долгие и безрадостные часы после школы, лёжа перед ним на ковре в нашей пустой гостиной. |
| 6 | Мне почти нечего добавить к этим воспоминаниям, кроме, пожалуй, определённого настроения, которым были проникнуты почти все мои детские годы, – чувства подавленности, связанного с воскресными сериями "Чудесного мира Диснея". Воскресенье было грустным днём (рано в постель, завтра в школу, я постоянно боялся, что наделал в домашней работе ошибок), но, когда в ночное небо над залитыми светом башнями Диснейленда взмывал фейерверк, меня охватывала настоящая тоска. В такие минуты я думал, что мне никогда не выбраться из безотрадной круговерти школы и дома. Мой отец был человеком мелочным и вздорным, наш дом – безобразным, мать никогда не баловала меня вниманием. Я носил купленную по дешёвке одежду, был всегда слишком коротко подстрижен, и никто из одноклассников не питал ко мне особой симпатии. А поскольку так было всегда, с тех пор как я себя помнил, я боялся, что и дальше всё будет течь в том же мрачном русле. Короче говоря, мне казалось, что всё моё существование поражено неким скрытым недугом, исцелиться от которого мне не суждено. Так что, полагаю, нет ничего удивительного в том, что мне трудно соотнести своё прошлое с прошлым моих друзей, по крайней мере с таким, каким я его вижу. Чарльз и Камилла – сироты (как я желал себе этой горькой судьбы!), выросшие под присмотром бабушек и тётушек в огромном старом доме где-то в Виргинии: река, лошади, амбровые деревья – детство, о котором приятно помечтать. Или, например, Фрэнсис. Когда он появился на свет, его матери было всего лишь семнадцать – хрупкая, капризная девочка с рыжими волосами и богатым папой, сбежавшая из дома с барабанщиком Вэнса Вэйна и его "Весёлых вагантов". Через три недели она вернулась домой, через шесть брак был признан недействительным. И что же? |
| 7 | Как любит при случае заметить Фрэнсис, дед и бабка воспитали их как брата и сестру – его и его мать. Их окружали такой заботой, что это производило впечатление даже на привыкших ко всему сплетников, – гувернантки из Англии, частные школы, лето в Швейцарии и зима во Франции. Взять даже нашего простофилю Банни. Детство, не больше моего похожее на то, что проходит под знаком матросских костюмчиков и уроков танцев. Но всё же американское детство. Сын ведущего игрока футбольной команды Клемзонского университета, ставшего банкиром. Четыре брата без единой сестры в большом и шумном доме в пригороде. Яхты, теннисные корты, золотистые ретриверы – всё в их распоряжении. Летние поездки на Кейп-Код, элитные пансионы в окрестностях Бостона, барбекю перед началом футбольных матчей – это воспитание проявлялось у Банни абсолютно во всём, от рукопожатия до манеры рассказывать анекдоты. Ни с кем из них у меня нет и не было ничего общего – ничего, кроме знания греческого и года жизни, проведённого в их компании. Впрочем, если общность может быть основана на любви, то нас объединяла ещё и любовь – хотя, я понимаю, это может показаться странным в свете той истории, которую я собираюсь рассказать. С чего начать? После школы я поступил в маленький колледж в нашем городке (родители были настроены против; они уже давно дали понять, что я должен буду помогать отцу вести дело – одна из причин моего отчаянного стремления попасть в списки студентов) и в течение двух лет изучал там древнегреческий. Объяснялось это вовсе не любовью к языку, а тем, что я учился на медицинском отделении (деньги, как вы понимаете, были единственным способом улучшить моё положение, а врачи зарабатывают много денег, quod erat demonstrandum - лат. "Что требовалось доказать"). |
| 8 | Учебный план предполагал несколько гуманитарных курсов, и мой куратор предложил мне выбрать язык. А поскольку, как выяснилось, занятия греческим начинались во второй половине дня, я остановился на них – кто откажется поспать подольше в понедельник? Этот абсолютно случайный выбор решил, как вы увидите, мою судьбу. Греческий шёл у меня хорошо, можно сказать, отлично, и в последний год колледжа я даже получил награду классического отделения. Это был мой любимый предмет, поскольку он один проходил в нормальной аудитории – никаких банок с бычьими сердцами, никаких набитых обезьянами клеток, никакого запаха формальдегида. Сначала я думал, что упорным трудом смогу преодолеть врождённую брезгливость и отвращение к выбранной профессии, что в будущем, удвоив усилия, возможно, даже сумею изобразить подобие призвания к ней. Но это был не тот случай. Проходили месяцы, а изучение биологии по-прежнему не вызывало у меня интереса, вернее сказать, вызывало лишь откровенную неприязнь. Я получал низкие оценки, сокурсники относились ко мне с не меньшим презрением, чем преподаватели. Не сказав ни слова родителям, я перевёлся на отделение английской литературы, что, даже на мой собственный взгляд, было поступком отчаянным и безрассудным. Я чувствовал, что тем самым затягиваю петлю у себя на шее, что непременно буду об этом сожалеть, – ведь тогда я ещё искренне верил, что лучше потерпеть неудачу на прибыльном поприще, чем процветать в сфере, которая, как считал мой отец (не имевший представления ни об экономике, ни об университетской науке), не сулила никакой выгоды. По его словам, выбор такой профессии неизбежно приведёт к тому, что до конца жизни я буду выпрашивать у него деньги, давать мне которые он совершенно не собирается. Итак, я начал изучать литературу, и мне это понравилось. |
| 9 | Но моё отношение к Плано осталось прежним. Вряд ли я смогу объяснить, почему моя среда порождала во мне чувство такой безысходности. Сейчас я догадываюсь, что в тех условиях и при своём характере я был бы несчастлив где угодно, будь то Биарриц, Каракас или остров Капри, но в то время я ничуть не сомневался, что моё подавленное состояние неразрывно связано именно с местом, где я жил. Возможно, отчасти так оно и было. Пусть Мильтон в известной мере прав – в себе обрёл своё пространство дух, в себе он может создать из ада рай (Потерянный рай, I, 254), и далее по тексту, – и всё же очевидно, что основатели Плано воздвигали город, взяв за образец не рай, но ту, иную, мрачную и скорбную обитель. В старших классах я приобрёл привычку бродить после школы по торговым центрам, описывая круги среди холодных, сверкающих галерей, пока всё это – яркие упаковки и штрихкоды, променады и эскалаторы, зеркала, "мьюзак", свет и шум – не заполняло мой мозг настолько, что в нём перегорали пробки, и тогда всё вокруг внезапно сливалось в пёструю расплывчатую массу: цвет без формы, тихий звон разлетающихся молекул. Потом я, словно зомби, брёл к парковке и ехал на бейсбольное поле, а приехав, даже не вылезал из машины – просто оцепенело сидел, положив руки на руль, и смотрел на пожелтевшую зимнюю траву и проволочную ограду, пока солнце не уходило за горизонт, и уже было ничего не видно в наступивших сумерках. Порой мне нравилось думать, будто моя неудовлетворённость по сути была богемной или даже марксистской (когда я был подростком, то часто напускал на себя вид убеждённого социалиста – как правило, просто для того, чтобы позлить отца), но на деле я был очень далёк от того, чтобы понять её природу, и возмутился бы, предположи кто-нибудь, что подлинным её источником была стойкая пуританская жилка в моем характере. |
| 10 | Однако дело было именно в ней. Не так давно я обнаружил в старом блокноте запись, сделанную, когда мне было восемнадцать или около того: "Я чувствую, что всё здесь пропитано запахом гнили, гнили перезревших плодов. Нигде и никогда жуткая механика рождений, совокуплений и смерти – этих чудовищных шестерёнок жизни, которые греки называли miasma, скверной, – не была столь неприкрытой и в то же время столь коварно подмалёванной, нигде и никогда люди не верили так слепо в ложь, непостоянство и смерть смерть смерть". Изрядная пошлятина, на мой взгляд. Глядя на эти строчки, я подумал, что, останься я в Калифорнии, непременно ударился бы в религию или, по крайней мере, стал приверженцем какой-нибудь причудливой диеты. Помнится, как раз в то время я читал что-то о Пифагоре и некоторые из его идей необычайно меня привлекали – например, ношение белых одежд и отказ от употребления в пищу существ, наделённых душой. Однако вместо этого я оказался на Восточном побережье. Я наткнулся на Хэмпден по прихоти судьбы. Однажды вечером – это был один из бесконечных Дней благодарения: дождь за окном, консервированный клюквенный соус, назойливый шум спортивных телепередач – я заперся у себя в комнате после ссоры с родителями (не помню, что послужило поводом в тот вечер, помню лишь, что ссорились мы постоянно – из-за колледжа и денег) и принялся ожесточённо рыться в шкафу, ища свою куртку, как вдруг оттуда вылетел буклет: "Хэмпден-колледж, Хэмпден, штат Вермонт". Буклет был двухлетней давности – в старших классах я получал много всего такого от разных колледжей, поскольку хорошо сдавал стандартные тесты (увы, не настолько, чтобы можно было рассчитывать на стипендию). Я хранил его в учебнике геометрии весь последний год школы. Не знаю, как он оказался в шкафу – наверное, мне просто стало жаль его выкидывать. |
| … |
Комментарии