| Антропология |
| 1 | Клиффорд Гирц. Польза разнообразия Антропологии, моей весёлой науке, на протяжении всей своей истории (достаточно долгой, если вести ее со времен Геродота, или же скорее короткой, если за точку отсчета брать Тайлора) приходилось иметь дело с громадным разнообразием индивидуальных стилей жизни. Иногда она старалась справиться с этим разнообразием, пытаясь поймать его в сеть некоей обобщающей теории: стадий эволюции, общечеловеческих идей или обычаев, трансцендентальных форм (структур, архетипов, грамматических кодов) и т.д. В других случаях она, наоборот, рассказывала о специфике, неповторимости и несоизмеримости – иначе говоря, о королях и капусте. Однако недавно антропология столкнулась с совершенно новым явлением – с тем, что, похоже, спектр этого разнообразия быстро сужается и бледнеет. Мы можем очутиться в мире, в котором просто не останется охотников за черепами, тех, кто ведет свою родословную по материнской линии, или людей, предсказывающих погоду по свиным потрохам. Несомненно, кое-какие различия сохранятся и в дальнейшем – например, французы никогда не станут есть соленое масло. Но старые добрые деньки каннибализма и ритуальных сожжений вдов на погребальных кострах ушли навсегда. Как чисто профессиональная проблема, процесс смягчения культурных контрастов (если он действительно имеет место) сам по себе, возможно, и не является таким уж тревожным. Антропологам просто придется научиться фиксировать более тонкие различия между теми же самыми культурами, а их труды станут в силу этого более аналитичными, хотя и менее эффектными. Однако это порождает гораздо более общую проблему (одновременно этическую, эстетическую и познавательную), которая вызывает значительно больше беспокойства и становится предметом многих современных дискуссий об обосновании и оправдании тех или иных ценностей. Исключительно для того, чтобы иметь какую-то зацепку в памяти, я назову эту проблему так: "О будущем этноцентризма". Чуть позже я вернусь к некоторым из наиболее общих позиций в рамках этой дискуссии, поскольку именно они представляют для меня особый интерес. А предварить обсуждение этой проблемы мне хотелось бы представлением необычной и вызвавшей, по-моему, определенное замешательство концепции, которую французский антрополог Леви-Стросс излагает в начале недавно опубликованного сборника своих статей, носящего довольно спорный, по крайней мере для антрополога, заголовок "Взгляд издалека". |
| 2 | Позиция Леви-Стросса сформировалась при подготовке по просьбе ЮНЕСКО публичной лекции, посвященной началу Международного года борьбы с расизмом и расовой дискриминацией, который, напомню, был объявлен в 1971 г. "Выбор пал на меня,– пишет он,– потому что за 20 лет до этого я написал для ЮНЕСКО работу под названием "Раса и история", в которой сформулировал несколько основополагающих истин... В 1971 г. я довольно быстро понял, что ЮНЕСКО ждет от меня простого повторения их в моей лекции. Но тогда, двадцатью годами раньше, я хотел сослужить службу международным институтам, поддержка которых казалась мне гораздо более важной, чем сейчас, и поэтому в заключении к "Расе и истории" я несколько утрировал свою точку зрения. Теперь же, возможно, из-за моего возраста и несомненно – благодаря размышлениям, навеянным современным состоянием мира, – эта заданность вызывает у меня чувство отвращения и обусловливает мою убежденность в том, что, если я хочу быть полезным для ЮНЕСКО и честно выполнить свой долг, мне следует говорить с полной откровенностью." Как нередко бывает, эта идея оказалась не вполне удачной и привела к некоему подобию фарса. Сотрудники ЮНЕСКО были обескуражены тем, что "мной был брошен вызов катехизису, следование которому позволило им сменить свои скромные должности в развивающихся странах на священное место чиновника международной организации". Тогдашний директор ЮНЕСКО, кстати, тоже француз, неожиданно взял слово – видимо, для того чтобы сократить время выступления Леви-Стросса и тем самым вынудить его сделать рекомендованные ему "улучшающие" купюры в докладе. Однако неисправимый Леви-Строс в оставшееся время все равно зачитал свой текст целиком – судя по всему, скороговоркой. |
| 3 | Оставляя в стороне эти "будни ООН", проблема с выступлением Леви-Стросса состояла в том, что он, по его словам, "восстал против такого искажения языка, из-за которого люди склонны все больше и больше смешивать расизм с тем понятием, которое является нормальным, даже законным и уж, во всяком случае, неизбежным",– то есть с этноцентризмом, хотя Леви-Стросс его так и не называет. Этноцентризм, как пишет Леви-Строс в указанной работе "Раса и культура" и, несколько более формально, в другой работе, написанной десятью годами позже ("Антрополог и условия человеческого существования"), не только не плох сам по себе, но даже хорош, в том случае, если он не выходит за определенные рамки. Приверженность определенному набору ценностей неизбежно делает людей "частично или даже полностью невосприимчивыми к другим ценностям", которым в равной степени привержены другие, столь же ограниченные люди. "Нет ничего зазорного в том, чтобы ставить определенный образ жизни или соответствующий образ мышления выше всех остальных или же чувствовать себя мало приверженным иным ценностям." Однако такая "относительная некоммуникабельность" не дает никому права подавлять или уничтожать отвергаемые ценности или людей, их исповедующих. Но даже и без этого здесь нет особых противоречий: "Возможно даже, что это – цена, которую нужно заплатить за то, чтобы системы ценностей каждой духовной семьи или сообщества сохранялись и находили в себе источники собственного обновления. Поскольку человеческие общества демонстрируют некий оптимальный уровень разнообразия, превысить который они не в состоянии, но опускаться ниже которого небезопасно, то мы должны признать, что это разнообразие в значительной степени порождается присущим каждой культуре желанием сопротивляться окружающим ее культурам, стремлением отделять себя от них – чтобы оставаться самой собой. Нельзя сказать, что культуры ничего не знают друг о друге; время от времени они даже что-то заимствуют друг у друга; однако для того, чтобы выжить, они должны во всех остальных отношениях оставаться друг для друга как бы непроницаемыми". |
| 4 | Таким образом, представление о том, что человечество может полностью освободиться от этноцентризма или хотя бы "постарается сделать это в будущем", не является просто безобидным заблуждением; попытка реализовать это представление на практике не привела бы ни к чему хорошему. Такое "освобождение" повлекло бы за собой создание мира, "в котором все культуры, проникнувшись взаимной страстью, стремились бы только прославлять друг друга, смешиваясь до такой степени, что это могло бы привести к потере какой бы то ни было взаимной привлекательности и к утрате смысла их собственного существования". Дистанцированность, хотя и не порождает взаимное очарование культур, но, по крайней мере, обеспечивает их взаимное безразличие – и тем самым их целостность. В прошлом, когда так называемые примитивные культуры были весьма слабо связаны друг с другом, удостаивая себя таких самоназваний, как "Настоящие", "Хорошие" или просто "Человеческие существа", а живущих за рекой или за холмом соседей пренебрежительно именуя "земляными обезьянами" или "гнидами" (подчеркивая этим, что они – не люди или не вполне люди), культурная целостность поддерживалась достаточно легко. "Глубокое взаимное равнодушие культур служило гарантией того, что каждая из них оставалась самобытной и развивалась по собственным законам." Ныне, когда стало совершенно ясно, что подобной ситуации более не существует, и когда каждый на нашей маленькой и становящейся все более тесной планете постоянно интересуется всеми остальными и тем, чем они занимаются, вероятность утраты указанной целостности, обусловленная утратой безразличия, становится все более угрожающей. И хотя этноцентризм, возможно, никогда полностью не исчезнет, будучи "единосущен с человеческим родом", он может опасно ослабнуть, делая нас жертвой своего рода моральной энтропии. |
| 5 | "Мы несомненно находимся в плену у нашей собственной мечты, когда думаем, что равенство и братство однажды восторжествуют среди людей, не устраняя их несходства. Однако если человечество не хочет превратиться в простого потребителя ценностей, которые оно смогло создать в прошлом, потребителя, способного к созданию только вторичных произведений, к вульгарным и незрелым открытиям, то оно должно вновь осознать, что любое истинное творчество подразумевает определенную глухоту к зову иных ценностей и даже сопротивление им, вплоть до отрицания их всех вместе взятых. Нельзя полностью принимать другого, идентифицировать себя с ним и в то же время оставаться отличным от него. Слишком тесная коммуникация (и тем более почти полное слияние с кем-то иным) выносит смертный приговор и его, и вашим творческим способностям. Величайшими в творческом смысле эрами были те эпохи, в которых обмен информацией оказывался достаточным для взаимного стимулирования удаленных друг от друга партнеров, но одновременно не становился столь частым или интенсивным, чтобы поставить под угрозу существование некоей необходимой дистанции между людьми и группами, или, во всяком случае, не сокращал бы эту дистанцию до та- кой степени, при которой чрезмерная легкость общения могла бы полностью нивелировать и уничтожить имеющиеся различия." Что бы мы ни думали по этому поводу, как бы ни удивительно это было слышать из уст антрополога, но все поставленные здесь вопросы имеют современное звучание. Привлекательность "глухоты к зову иных ценностей" и позиция типа "расслабьтесь и получайте удовольствие" от затворничества в рамках собственной культурной традиции все чаще превозносятся в современной общественной мысли. Неспособные принять ни релятивизм, ни абсолютизм (поскольку первый отвергает оценочные суждения, а второй – не оставляет места историзму), наши философы, историки и другие представители социальных наук обращаются к рекомендуемой Леви-Стросом концепции непроницаемости, которая может быть выражена незатейливой формулой "мы – это мы, а они – это они". Независимо от того, относимся ли мы к этому как к бездумному высокомерию, оправданию предубежденности или как к принципу "здесь я стою", с неподражаемой прямотой выраженному Фланнери ОКоннор во фразе "Находясь в Риме, поступай так же, как ты поступал бы в Милледжвилле", очевидно, что в любом случае вопрос о будущем этноцентризма – и культурного разнообразия – представляется при этом подходе в новом свете. Является ли возврат к прошлому, тотальное дистанцирование, "взгляд издалека" реальным способом избежать беспредельной терпимости присущего ЮНЕСКО космополитизма? Является ли моральный нарциссизм альтернативой моральной энтропии? |
Комментарии